— Это понятно, — переспросил он, чуть сузив глаза. — А что за двойной капкан?

— Андрюша... — я отхватил ещё один аппетитный кусок поджаренного тоста с пастромой и запил его обжигающим американо. — Ты мне сам скажи. Ты ведь вчера мне заявил, что не хочешь получить фонд на блюдечке с золотой каёмочкой, так? Так. Вот и выдай мне свои варианты прямо сейчас. Как бы ты сам урезал им аппетиты? А я тебе сразу скажу: варианты у с есть,

Алиса тихо хмыкнула, подперев подбородок кулаком:

— Андрей, по-моему, ты только что понял, почему у моего отца никогда нельзя выиграть в шахматы. Он просто переписывает правила доски, пока ты думаешь над ходом конем.

Андрей на секунду задумался, прокручивая в голове юридические и финансовые цепочки,

— Вход с нашими деньгами возможен только в одном случае, — медленно заговорил Андрей, всматриваясь в цифры на мониторе. — Если три их ключевых инвестора в панике унесут ноги, и общий капитал фонда просядет примерно до шестисот миллионов.

— Правильно, — я кивнул, отправляя в рот последний кусок сэндвича и запивая его остатками кофе.

Алиса, прекрасно зная меня и видя, как разгорается этот разговор, быстро поднялась из-за стола. Сориентировавшись на лету, она ловко соорудила по второму горячему тосту и поставила тарелку прямо перед мной и мужем. Андрей рассеянно кивнул, даже не отрываясь от расчетов:

— Ну вот, настоящая жена... Уже и патроны подаёт.- сказал я

Алиса лишь улыбнулась и вернулась на место, подперев подбородок ладонями.

— И впоследствии, — продолжил Андрей, автоматически взяв тост, — из-за их неровных, суетливых действий и общего психоза на рынке фонд сократится в два, а то и в три раза. И вот именно тогда — на самом дне их просадки — заходим мы со своими тремястами миллионами. Наша доля мгновенно становится решающей, и мы забираем управление.

— Мо-лод-ец, — произнёс я по слогам, посмотрев на него.

— Но тут есть вторая часть, — Андрей сделав укус, на секунду задумчиво замер и поднял на меня глаза. — Я, конечно, понимаю: корона, локдауны, всеобщая паника... Но ты же сам сказал, что пройдет месяц, максимум два, и Америка просто зальёт деньгами всю биржу. Они включат печатный станок на полную мощность, и рынок снова пойдёт вверх.

— Угу, — коротко подтвердил я, прищурившись.

И мы, поднявшись на этой волне, поменяемся с ними местами, — азартно проговорил Андрей. — Они сами отдадут нам штурвал, а клиенты будут носить нас на руках! Вот только... как именно они попадут в этот капкан?

— А вот для этого у нас есть приманка прямо внутри него, — я улыбнулся — И ты должен сыграть свою роль очень хорошо. И... извини, Алиса, но тут нам понадобится помощь Полины.

Алиса тихо вздохнула и на секунду прикрыла глаза. Имя Полины вносило тонкую, натянутую струну в семейный воздух, но сейчас дочка лишь устало качнула головой, принимая правила этой игры.

— Я всё понимаю, папа, — произнесла она тихим, но ровным голосом. — Если Полина — это тот самый ключевой рычаг, который заставит их проглотить наживку, значит, подключай её. Главное — чтобы это сработало.

— Сработает, — твёрдо ответил я. — Полина даст им нужный информационный шум и то самое ощущение, что все идет по настоящему, Они поверят, что нащупали слабину, кинутся в атаку всем своим весом — и сами затянут петлю у себя на шее.

Андрей перевёл взгляд с меня на жену, быстро оценил масштаб задумки и коротко кивнул. В его глазах уже не было сомнений — только холодный расчёт математика, увидевшего безупречность всей комбинации.

За окном нью-йоркское утро постепенно вступало в свои права, затапливая кухню бледным, прохладным светом. У нас оставалось всё меньше времени, но механизм уже был запущен, и колёсики этой гигантской финансовой мясорубки крутились именно так, как нам было нужно.

— Вот только с Полиной я ещё не говорил, — честно признался я, качнув головой. — И согласится ли она вообще — это ещё больший вопрос.

Андрей нахмурился, сразу же уловив уязвимое место в расчётах:

— У неё есть причины нам отказывать? Вроде бы в прошлый раз вы нашли общий язык.

алиса фыркнула.

— Язык? — язвительно спросила она, изогнув бровь.

— Не дерзи отцу, — шутливо пригрозил я и, протянув руку, без лишних церемоний взъерошил её пышную копну густых чёрных волос.

Она ойкнула, попытавшись отмахнуться и вернуть причёске прежний вид, но в её взгляде мелькнула тёплая, детская искорка.

— Ладно, я в отель, — сказал я, расправляя затекшую спину.

— Зачем, пап? — удивилась Алиса, с недоумением переведя взгляд с меня на мужа. — У нас места полно, зачем тебе отель?

— Ну, вам тоже надо за эти два дня побыть наедине, наговориться и найти общий язык перед долгой разлукой, — усмехнулся я. — А не выслушивать круглосуточно мои лекции про фондовые рынки, капканы и прокуроров.

Андрей тихонько хмыкнул, оценив подтекст, а я под его сдержанные смешки и наигранное возмущение Алисы пошёл в ванную — приводить себя в порядок.

В зеркале над раковиной на меня смотрела всё та же мятая физиономия: распухшая скула и наливающийся фиолетом синяк под глазом. Красавец, ничего не скажешь — как раз для деловых переговоров с Полиной. Но ноющая боль уже почти отступила, а в голове царила абсолютный бардак

— Разговор с женщиной, которая немного меня знает и не верит, что деньги могут заменить человеческое отношение. Деньги её не купят. Но что тогда я могу ей предложить?

До отеля я дошёл пешком.

Поднялся, закрыл за собой дверь и сел на край кровати.

В номере было тихо. Очень.

Смешно получается.

Деньги есть. Свобода есть. Здоровье, если не считать скулы, тоже.

А позвонить некому.

Достал телефон. Пальцы сами набрали Аню.

Гудки.

Длинные, ровные, шесть или семь. Потом автоответчик.

Отбой.

Настю набирать не стал.

Знал, чем это кончится.

Она вспыхнет. Скажет: «Пап, приезжай».

И что я отвечу?

Что её всемогущий отец сидит в нью-йоркском отеле с развороченной скулой после драки у бара, под подпиской о невыезде, и ближайшие две недели никуда не поедет?

Убрал телефон.

И тут я сказал себе правду, потому что врать себе в пустом номере уже совсем глупо.

Я искал жилетку.

Мне хотелось с кем нибудь поговорить. Снять эту броню и сказать вслух, что я устал.

Проблема только в одном.

У мужика есть всё, кроме одного человека, которому можно сказать «мне плохо».

Причем эту конструкцию я построил сам. Лично, по кирпичу,. И был очень собой доволен.

Я посидел ещё минуту.

Потом снова достал телефон и набрал Полину.

Она ответила на втором гудке.

— Игорь?

— Не спишь?

— Я на кухне сижу.

И тут она замолчала на секунду. Ровно на одну.

— Что случилось?

Я, между прочим, не сказал ни слова, кроме двух. «Не спишь». А она уже спросила, что случилось.

Женщины слышат в голосе то, чего в нём нет.

— Ничего не случилось, — сказал я. — Просто сижу в номере.

— Один?

— Один.

Пауза.

— Приезжай — сказала она.

— Поля.

— Я сегодня выходная. И завтра отпрошусь, у нас всё равно пятница, там до обеда одни бумаги.

Она помолчала.

—. Приезжай.

Я собирался отказаться.

У меня уже была готова вежливая фраза про лицо, про то, что завтра тяжёлый день, — та самая фраза, которой я тридцать лет отгораживался от всех подряд, включая собственную жену.

— Диктуй адрес, — сказал я.

До Паулины я решил ехать на метро.

Хотелось посмотреть, где она живёт и как она добирается.

По-настоящему.

Я спустился в метро в центре Манхэттена и сел на поезд, идущий на север.