— И ещё, Игорь, — её голос в динамике внезапно потерял всю сонную мягкость, став сухим, колким и ядовитым. — Ты мне должен. И моя ставка за твои услуги отныне — десять процентов. И ни процентом больше.
— За что?! — вырвалось у меня,
— За то, что ты... у Полины! Вот за что. Всё, наслаждайся, — отрезала она.
Эпилог
[09.03.2020 | 09:30 EST] — СРОЧНО: ТОРГИ НА УОЛЛ-СТРИТ ОСТАНОВЛЕНЫ
Автоматическая система «Circuit Breaker» заблокировала операции после падения S&P 500 на 7,6%. Италия расширяет режим строгой изоляции на всю территорию страны. Цена на нефть рухнула после развала сделки ОПЕК+. На мировых площадках — тотальная паника.
[10.03.2020 | 16:00 EST] — ЗАКРЫТИЕ РЫНКОВ: СУДОРОЖНЫЙ ОТСКОК
S&P 500 закрылся в плюсе на +4,9%. Инвесторы рассчитывают на масштабные пакеты помощи от центробанков. На бирже звучат заявления, что вчерашний «чёрный понедельник» был следствием эмоционального перегрева.
[11.03.2020 | 18:30 EST] — ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК: ВСПЫШКА ОБЪЯВЛЕНА ПАНДЕМИЕЙ
ВОЗ официально присвоила COVID-19 статус пандемии. В вечернем обращении из Овального кабинета Дональд Трамп объявил о полном закрытии въезда в США из стран Европы. Фьючерсы моментально ушли в пике; S&P 500 по итогам дня теряет ещё 4,9%.
[12.03.2020 | 16:00 EST] — ЧЁРНЫЙ ЧЕТВЕРГ: КРАХ АКТИВОВ
Индекс S&P 500 обрушился на 9,5% — сильнейшее однодневное падение с 1987 года. Бродвей гасит огни, авиакомпании останавливают флоты, капитал бежит из всех классов активов. Вульгарная распродажа охватила даже облигации и золото.
[13.03.2020 | 15:30 EST] — СРОЧНО: В США ВВЕДЕНО ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Белый дом объявляет чрезвычайное положение национального масштаба, выделяя $50 млрд на ликвидацию последствий. Торговый зал отвечает истерическим ростом.
[13.03.2020 | 16:00 EST] — ИТОГИ НЕДЕЛИ: АГОНИЯ ФИНАНСОВОЙ СИСТЕМЫ
За один день S&P 500 взлетает на +9,3%, полностью перекрывая вчерашний обвал. За пять дней индекс просел на 9%, но суммарный размах амплитуды превысил 16%. Аналитики Bloomberg констатируют: рынок потерял тренд и перешёл в фазу хаотичных спекулятивных конвульсий.
За сухими цифрами недельного итога — минус девять процентов — скрывался настоящий нервный срыв планетарного масштаба. В четверг рынок лежал на дне семнадцатипроцентной пропасти, чтобы в пятницу судорожно взмыть к свету. Это была уже не торговля. Это был эпилептический припадок глобального капитала, где каждое утреннее сообщение о новых заболевших било под дых, а вечернее обещание чиновников возвращало пульс.
И самое страшное заключалось в том, что это было ещё не дно. До него оставалось ровно десять дней и ещё семнадцать процентов бесконечного падения.
Двигатели «Боинга» тихо гудели в равномерном, усыпляющем ритме трансатлантического перелёта. В полумраке бизнес-класса, изолированном от всего внешнего мира, на моём плече доверчиво и глубоко спала Полина. Я ощущал её лёгкое дыхание, её тихое тепло, и впервые за долгие месяцы судорожный зажим в моей груди окончательно отпустил.Смешно но это происходит каждый раз.Самолет, девушка ,женщина, любовь , шрам
Мы летели в Москву. Поулина не задавала вопросов. Не спрашивала, что именно произошло, откуда на моих костяшках сбитая в кровь кожа, почему разрывался телефон и как во всей этой истории всплыла Элизабэт. Полина просто приняла меня — измотанного, прокуренного, избитого
Оказывается, именно это и надо было сделать: прийти вот таким — в усмерть пьяным, в соплях, вывалить наружу всё до последнего слова и просто рухнуть.
И тебя, разденут, аккуратно укроют, бережно протрут раны и даже не спросят: «А где ты шлялся?».
Вот такие женщины есть в русских селеньях, на острове Гаити
Всё время до самого отлёта мы провели вместе. Но это была не дикая любовь и не безумная страсть. Это было время открытия тяжёлых дверей в самые глухие подвалы сознания и тёмные комнаты, где годами молча сидели наши демоны. Она рассказывала про свою жизнь, а я — про свою.
Не было пылкой любви — ни во мне, ни в ней. Были просто два бесконечно уставших человека, которым неожиданно стало хорошо и спокойно вместе. Разрыв между нами пролегал огромный, словно на одном пятачке встретились марсианин и землянин.
Она была девочкой, которую воспитывала мать с Гаити — тихая, забитая женщина, вырвавшаяся из нищеты. Получив жёсткое американское воспитание, она прошла абсолютно все ступеньки иммигрантского ада: от вежливого неприятия белыми за её кофейный оттенок кожи (там не было явного презрения, была лишь холодная, непроницаемая дистанция) до отторжения «чёрными братьями», считавшими её чужой.
Именно поэтому в ней никогда не возникало дикого желания кому-то что-то доказывать. Как не было и модной коллективной шизофрении в духе «мои предки гнули спины на ваших плантациях, а теперь вы мне должны». Красивая, точёная метиска, от которой каждый встречный мужчина пытался урвать только своё, она слишком рано поняла устройство этого мира. Вся эта расовая «светофорная» риторика в Америке казалась ей абсолютным бредом — ведь её предки на Гаити проклинали вовсе не цвет кожи. Они проклинали бедность.
Стал и понятно ее страх и нежелание получить деньги она была не готова. Богатый белый может искренне верить, что деньги дают ему свободу, возможность обособиться и выстроить забор повыше. Для гаитянина же богатство — это не крылья, а тяжёлая, непрерывно разрастающаяся сеть обязательств.
Заработал миллион — и вот уже десяток родственников, троюродных братьев и соседей по кварталу совершенно искренне считают, что часть этого миллиона напрямую касается и их. Бедность намертво приучает людей выживать только общиной, и если ты каким-то чудом вырвался наверх, эта община ждёт своей доли. Не из жадности или зависти, а по древнему, намертво въевшемуся в кровь кодексу: выжил сам — протяни руку остальным.
Для неё деньги никогда не были символом красиво пропитой жизни или атрибутом статуса. Они были лишь единственным способом откупиться от бесконечного племенного долга и купить право на личный покой.
Родственники её матери давно обосновались в Америке, и это была лишь полбеды. А вот родня отца — жестокого, деспотичного человека, который всю жизнь бил жену и гонял детей, — состояла из беженцев с испаноязычных островов.
И именно это мне нужно было знать. А ей — наконец кому-то высказать.
Вот так я и понял, что нужно просто разговаривать. Не требовать, не кричать, не копить внутри обиды и уж тем более не думать, будто все вокруг смотрят на мир через твои собственные очки. Я слишком долго судил обо всём через отравленную призму прошлых отношений, до сих пор изъедая себя виной за то, во что превратилась Катя. Крутил в голове бесполезное «а что, если?», доводя себя до судорог попытками переписать то, что уже невозможно исправить.
И именно здесь, в полумраке, под равномерное гудение двигателей, до меня, дошло: мне нужно быть с ней.Пока она казалась единственной настоящей опорой — той самой живой нитью, которая удержала меня над тёмной бездной, тянувшейся шлейфом из Нью-Йорка и подстерегавшей в Москве.
А всё остальное... Есть простая и жестокая правда: если сдохла лошадь — сними седло и иди дальше. Не нужно хлестать труп, пытаться оживить то, что давно превратилось в прах, и тащить на себе мёртвый груз прошлой жизни. Пора было просто сделать следующий шаг.
А за кормой нашей стальной птицы оставался разорённый, бьющийся в лихорадке финансовый мир.
Наши первоначальные десять миллионов превратились сначала снова в шестьдесят, а затем выросли до девяноста. Тридцать шесть миллионов, загнанных в агрессивные пут-опционы в самый разгар падения раздулись до ста двадцати.и вместе с акциями на падения все выросло в сумасшедших двести пятьдесят миллионов долларов.
Я смотрел в иллюминатор на непроглядную тьму,. Пальцы мягко касались волос Полины. Мои дети были в безопасности, бывшие счета и обязательства закрыты, а за спиной оставался капитал, способный переписать любую судьбу.
