— Значит, математика простая: шестьдесят миллионов делятся на семерых. В итоге выходит по восемь с копейками каждому на руки. Вот твоя доля — ровно восемь миллионов.

— Я не понимаю ?! Причем тут дети Алисы — пробормотала Катя, вспыхнув от возмущения.

Её красивый сценарий, где она забирает половину — целых тридцать миллионов — и уходит в свободное плавание, рухнул за пару секунд.

— При том, Катя, что я строю базу, а не финансирую твой красивый развод, — чеканно ответил я. — Восемь миллионов — это сумма, на которую ты можешь до конца дней жить ни в чём себе не отказывая, если не будешь скупать яхты. На этом наш финансовый раздел окончен. Все остальные вопросы — через Алису и Серёжу.

Она открыла рот, чтобы что-то возразить,

«Далее мы подписываем соглашение о том, что несём расходы на содержание девочек в равных долях: учёба, секции и прочие нужды. Сумма составляет порядка 150 000 долларов в год на одного ребёнка, то есть 300 000 — на двоих. Ты будешь должна выступать гарантом и закрывать половину от этой суммы, а это в итоге почти миллион.»

— Я согласна, — тихо произнесла она, но тут же сделала паузу и закинула новую удочку: — Но я тут подумала... Ты мог бы сейчас создать... как это называется... траст? Для меня и для детей.

— Траст, Катя? Ты хоть сама понимаешь, что сейчас сказала?

Она чуть смутилась под моим взглядом, но постаралась удержать лицо.

— Ну... чтобы деньги были защищены. Чтобы всё было официально.

— Траст — это не твоя личная тумбочка, из которой ты будешь отматывать купюры, когда у твоего Влада окончательно загнутся дела, — чеканно произнёс я. — В трасте есть управляющий. И в нашем семейном трасте управляющим будешь точно не ты. Им будет Алиса. Или Серёжа. И получать деньги оттуда ты будешь не по своему хотению, а порционно, под строгий отчет и только на прописанные цели. Ты точно этого хочешь? Чтобы твоя родная дочь каждый месяц проверяла твои чеки и решала, дать тебе денег или нет?

Катя замерла. До неё явно только сейчас дошло, что «траст» — это инструмент контроля, а не беспроцентный банкомат.

— семь миллионов лягут на твой персональный счёт,миллион идет на общий счет по оплате учебы — подвел я черту. — И это всё. Как ты будешь распоряжаться деньгами — твоя личная головная боль. Прогоришь, спустишь на чужие долги или вложишь в глупости — ко мне больше не приходи, двери закрыты. Соглашение по детям Серёжа пришлёт завтра. Подписываешь — и мы прощаемся окончательно.я нажал на кнопку отключения .

Встав, я быстро оделся и вышел на улицу.

Заледеневшее озеро стояло ровной белой полосой, а вдалеке, у самого горизонта, темнела открытая вода. Огромное озеро — равнодушное, седое, застывшее в вечном спокойствии. Что ему до меня? Что ему до того шторма, который бушевал у меня внутри, где глухая злость и боль предательства всё ещё сжимали горло?

Мороз быстро пробрал до костей. Натянув воротник, я повернул назад и вернулся в тепличное тепло гостиницы.

В холле, проходя мимо стойки с рекламными буклетами элитной недвижимости, я лишь горько ухмыльнулся.

Дом он хочет... Какая чушь. Зачем и, главное, для кого?

Я ведь любил Катю так, как никогда и никого из женщин не любил. Все эти годы, через грязь девяностых, поднятие бизнеса, первые миллионы и строгую дисциплину — всё в глубине души делалось ради неё, ради этой иллюзии «нашего дома».

Люблю ли я так Полину? Да понятно, что нет. Полина была молода, красива, удобна, но она являлась лишь сиюминутным декором, приятным спутником, не имеющим отношения к моему внутреннему миру.

Настоящий дом сгорел дотла. И нового уже не будет — ни в Москве, ни в Чикаго, нигде. Теперь оставался только ковчег— не ради любви или уюта, а исключительно ради прожить эти 3 месяца.

Полина была в номере и всё поняла с первой секунды.

У женщин на такие вещи чутьё, которого не объяснишь. Я вошёл, снял пальто и не сказал ни слова — а она уже знала, что я на взводе

Расспрашивать не стала.

Не спросила «что случилось», не сделала участливое лицо, не подошла обнимать. Просто посмотрела спокойно и тепло и вернулась к своему.

Захочешь — расскажешь. Не расскажешь — значит, не так и важно.

Интересно это врожденное или это воспитание страны где статус женщины таков что не приветствуется лишние расспросы?

Просто оставляет тебя в покое и все

Это, оказывается, самое редкое, что бывает между людьми.

Я заставил себя улыбнуться и перевёл разговор на её дела.

-Как мама. Что успели посмотреть.?

Она достала телефон и открыла галерею.

Дом. Двухэтажный, обшитый светлым сайдингом, крыльцо в три ступеньки, лужайка в снегу, ровная чистая улица без сквозного движения.

Район там простой, рабочий — это видно. Но видно и другое: за домами следят. Подстрижено, покрашено, у одного соседа перед въездом стоит лодка на прицепе, у другого баскетбольное кольцо над воротами гаража.

Нормальная человеческая улица.

— Смотри, — сказала Полина, листая. — Тут выходит около двухсот тысяч.

Она перелистнула ещё.

— И главное — отсюда до Лейк-Фореста минут двадцать.

Двести тысяч против трёх миллионов.

Я на секунду задержался на этой мысли, потому что дело было не в деньгах.

Дело было в двадцати минутах.

Двадцать минут на машине — это, если по-московски, соседний район. Это как от Крылатского до Кутузовского, а в пробку — как доехать до магазина.

Мы всю жизнь измеряем расстояния временем, а не километрами. И по этой мерке её мать и мой берег с чайками оказались практически на одной улице.

— Мама хочет сюда переехать, — сказала Полина.

— Из Нью-Йорка совсем?

— Совсем. У неё тут сестра, вдвоём легче. Сестра зовёт жить к себе.

Она пожала плечом.

— Но мама не хочет быть приживалкой.

И дальше она сказала вещь, ради которой, наверное, и показывала мне эти фотографии.

— Я доучусь и приеду сюда. И куплю маме половину дома.

— Половину?

— Половину. Тётин дом стоит примерно столько. Я внесу половину, и они будут владеть пополам.

Она посмотрела на экран телефона.

— Тогда мама не будет чувствовать, что живёт из милости. Она будет хозяйка.

Я слушал и молчал.

Двадцать пять лет. Работа на ресепшене, вечерний университет, долг за обучение, который она тащила три года.

И у неё уже есть план на десять лет вперёд, и в этом плане главное — не купить, а сделать так, чтобы мать не чувствовала себя приживалкой.

Интересно , а мои дети ,также будут волноваться за меня ?

Или у них папа железный феликс ?

Она вдруг спохватилась.

— Игорь, извини. Я тебя гружу своими делами, а ты пришёл нервный

Помолчала.

— С тобой всё в порядке?

Вот тут меня и накрыло.

Не от вопроса. От того, каким тоном он был задан.

После двух часов торга с Катей — с её претензиями, с «мы столько лет прожили», с попытками юридически подтвердить, что я ей должен, — этот простой человеческий вопрос подействовал как открытое окно в душной комнате.

Здесь не надо было воевать. Не надо было просчитывать, что за фразой стоит и куда меня ведут.

Человек просто спросил, всё ли у меня в порядке. И ему был нужен ответ, а не позиция.

— В порядке, — сказал я.

И ушёл в ванную, потому что врать в лицо ещё не научился.

Дальше буду честен, раз уж взялся.

Мне было тоскливо.

Не по Кате. Вот это я хочу сказать прямо и без всякого кокетства: по Кате я не скучал ни одного дня.

Я скучал по дому.

По дому, которого больше нет и который я сам продал в декабре.

По тому, что я знал, где лежат чашки. Не «примерно», а точно — какая полка, какая половина полки.