И я замолчал.

Первый раз за очень долгое время мне было нечего ответить.

К вечеру за окном стемнело.

Мы так и просидели втроём в этом двухкомнатном номере.

Трое соединенных невидимой заразой людей, которые за две недели намертво связали свои судьбы, — и всё это накануне крупнейшего обвала за сто лет.

Часов в восемь Андрей молча взял градусник.

Померил.

Посмотрел.

Ничего не сказал, положил обратно на стол и пошёл на кухню налить воды.

Я взял градусник и посмотрел сам.

Тридцать семь и восемь.

—

— Андрей.

— Ничего не хочу слышать, — сказал он из кухни. — Я предупреждал, что бесполезно.

Полина легла спать со мной.

Просто пришла в спальню, откинула одеяло и легла.

Я даже не стал ничего говорить. Смысла не было никакого: если она собиралась заразиться, она это уже сделала, ещё позавчера, и мои возражения годились разве что для чистой совести.

—

Вот так мы соблюдали карантин.

Вот так его будут соблюдать все.

—

Я потом много об этом думал.

Через месяц полмира будет сидеть по домам, а вторая половина — объяснять, почему именно ей можно выйти.

И у каждого будет своя причина, и каждая причина будет уважительной.

Отвезти маме лекарства. Проведать одинокого друга. Выгулять собаку, которой обязательно надо в тот самый парк. Съездить на дачу, потому что там воздух. Обнять внука один раз, я же в маске.

Миллиарды людей, каждый из которых точно знает, что правила — для остальных.

—

И вот что я хочу сказать про это без всякого морализаторства.

Я не имею права судить ни одного из них.

Потому что в тот вечер я знал про эту заразу больше, чем девяносто девять процентов врачей планеты. Я знал, что будет в марте, в апреле и в мае. Я знал цифры смертности по возрастам.

И я нарушил все правила за шесть часов.

Не потому, что дурак. А потому, что в кресле сидел человек, которого бесполезно было выгонять, а в дверях стояла женщина, которая сказала «я тебя не брошу».

—

Карантин ломается не о глупость.

Он ломается о людей.

Причём о самое лучшее, что в них есть, — а вовсе не о худшее.

Вот почему он никогда и нигде не работает полностью. И вот почему, если честно, я рад, что не работает.

—

Ночью я проснулся от жара.

Полина спала рядом, отвернувшись к стене. За стеной в номере кашлял Андрей.

Я лежал, смотрел в потолок и думал, что вот теперь всё по-настоящему и началось

А вот сейчас.

21 февраля

08:00. Китай. Число заболевших продолжает расти, но темпы новых заражений снижаются. Заголовки осторожно оптимистичные.

10:30. Южная Корея. Резкий рост. Очаг формируется в Тэгу. За сутки цифры удваиваются.

12:15. Иран. Власти сообщают о новых случаях и о смертях. Становится окончательно ясно: вирус давно вышел за пределы Китая.

14:40. Италия. На севере страны выявляют новых заражённых. Начинает складываться первый крупный европейский очаг.

15:30. Нью-Йорк. Уолл-стрит открывается снижением.

18:00. Золото растёт. Деньги уходят в защитные активы. Технологический сектор и всё, что связано с поездками, под давлением.

22:00. Закрытие. Промышленный индекс минус ноль восемь. Широкий рынок минус один и одна. Технологический минус один и восемь.

Второй день падения подряд.

—

Всё это я узнал потом.

Тот день я помню смутно, сквозь плотный лихорадочный бред.

—

Температура подскочила почти до сорока.

Я уплывал и выныривал. Просыпался от мокрого пота, от того, что кто-то менял компресс, от тупой боли, которая шла по всему телу равномерно, без единого чёткого места.

. При сорока человек перестаёт быть собой. Мысли идут, но идут чужие и по кругу.

Я в ту ночь несколько раз разговаривал с Петром Васильевичем. Подробно, с деталями. Он умер в две тысячи пятом.

В какой-то момент в номере появились врач и медсестра.

Их вызвала Полина. Сам момент звонка выпал у меня из памяти полностью.

Врач долго слушал лёгкие, хмурился, что-то спрашивал у медсестры вполголоса.

Потом сказал, что настоятельно рекомендует госпитализацию. Прямо сейчас.

Я отказался.

Категорически.

Объясню почему, раз уж со стороны это выглядит как упрямство идиота.

Во-первых, класть меня будут в общую палату с диагнозом «тяжёлое респираторное». Тестов нет, отдельных боксов под это никто ещё не разворачивал, и рядом со мной окажутся люди с обычным гриппом, которых я заражу за сутки.

Во-вторых, через три недели эти же приёмные покои станут тем, чем они станут, и мне очень не хотелось оказаться там в тот момент, когда всё начнётся, — не местный, без страховки местного образца и без права выйти.

А в-третьих — и это, пожалуй, главное — мне надо было работать.

—

Жаропонижающее немного сбило температуру, и минут на десять голова прояснилась.

Я этими десятью минутами воспользовался.

Продиктовал врачу, что мне нужно. Внутривенный доступ. Растворы для капельниц. Кислородный баллон с маской. И медсестру — не разово, а дважды в день, утром и вечером, пока не отпустит.

—

Врач удивился.

По-настоящему. Он не ожидал такого списка от пациента

— Вы медик?

—нет.

Он посмотрел на меня внимательно и спорить не стал.

Сказал, что всё это спокойно покупается в аптеке через квартал, что медсестру он пришлёт свою, и что если станет хуже — я позвоню, и он приедет в любое время суток.

Внутривенный катетер ставит отказался и ушёл.

—

Медицина за деньги в этой стране действительно прекрасна.

Я это, между прочим, знал заранее: в той жизни я отучился три года и отработал в больнице, где всё то же самое делалось строго по протоколу и без вариантов.

Разница только в том, что там протокол один, а здесь их два. Один для тех, кто может заплатить за домашний визит. Второй для всех остальных.

Единственное, что я успел сказать Полине перед тем, как окончательно провалиться:

— Докупи ещё на четыре миллиона. Маски. и купи все по списку

Она что-то ответила.

Я уже не услышал.

Когда я открыл глаза, за окном было темно.

Тело ощущалось так, будто его пропустили через мясорубку. Суставы выкручивало, во рту стоял сухой металлический привкус.

Зато голова работала.

Это, кстати, особенность такого состояния: жар уходит, и на два-три часа сознание становится удивительно чистым. Потом возвращается, но эти часы твои.

Я пересилил слабость, приподнялся на локтях и посмотрел на экран.

Ставки начали работать.

Биржа впервые надломилась.

Не рухнула — надломилась. Два дня подряд вниз, и, что важнее цифр, изменился тон сводок. В аналитике впервые открыто написали, что глобальная деловая активность падает из-за эпидемии.

Не «может упасть». Падает.

Человек по имени Мировая Биржа, который ещё в среду страдал манией величия и ставил рекорд за рекордом, на моих глазах начал сползать в депрессию.

Так это всегда и выглядит.

Сначала он не верит. Потом слегка нервничает. Потом делает вид, что ничего не произошло, и отыгрывает половину назад.

А потом до него доходит.

Я кое-как поднялся на ноги и дошёл до гостиной, держась за стену.

Андрей спал на диване.

Дышал прерывисто и тяжело. Лицо осунулось, губы запеклись, на лбу выступил крупный холодный пот.

— Давай всё, что принесла, — тихо сказал я.

Полина устало выдохнула.

— Игорь. Ему надо в больницу.