— Ну... — Он неопределённо повёл плечом. — Какой-то грипп у них там. Очередная дрянь вроде птичьего или свиного. У них вечно чёрт знает что творится.

— Это не дрянь, Андрей. Это камень, который сломает хребет всему, на чём стоит твой привычный мир. Через месяц он выйдет за пределы Китая. Через полтора остановит пассажирские перелёты, закроет границы и запрёт по квартирам три миллиарда человек.

Он молчал.

— Ты думаешь, Нью-Йорк непотопляем. В марте на Манхэттене не останется никого, кроме редких прохожих и сирен. В Центральном парке развернут армейские палатки под полевые госпитали. На Пятой авеню станет тихо, как после ядерного удара. Бродвей, рестораны, офисы — всё встанет. Компании с многомиллиардной капитализацией будут улетать вниз по десять-пятнадцать процентов за сессию, потому что люди просто перестанут выходить из дома.

Я говорил ровно, не повышая голоса.

— Это не банковский кризис, который ФРС заливает свеженапечатанными деньгами. Это биологическая пауза, которой рынки не видели сто лет. И когда волна накроет Уолл-стрит, твои элитные лайнеры превратятся в чумные баржи, которым не дадут зайти ни в один порт мира.

— Ты веришь в цифры за прошлый год. А я видел, как этот сытый город становится призраком. Ты вспомнишь каждое моё слово в тот день, когда над Манхэттеном закроют небо.

— Ты... ты хочешь сказать, что ты буквально оттуда? — Голос у него упал до шёпота. — Игорь, ты понимаешь, как это звучит? С точки зрения здравого смысла, физики, чего угодно. Это же безумие.

— Безумие — это усреднять позицию по компании, чьи корабли через три недели станут плавучими изоляторами, — отрезал я. — Безумие — верить, что мир, в котором ты привык жить, останется прежним. Забудь свою экономическую теорию.

Я перехватил его взгляд.

— Паника сожрёт рынок быстрее, чем ты успеешь выставить стопы. Твоя позиция потеряет не двадцать и не тридцать процентов. Восемьдесят. От каждого доллара останется пятачок. И если ты прямо сейчас не закроешь фонд, не вынешь деньги и не посадишь беременную жену, ребёнка и моих девчонок в самолёт до Москвы — будешь смотреть, как рушится твой идеальный мир, из запертой квартиры, без единой возможности вылететь.

Он дышал тяжело и не отводил глаз.

— И что ты предлагаешь? — выдавил он наконец. — Закрыть все позиции за один день? Выйти в кэш?

— Не просто в кэш. — Я усмехнулся криво, и в горле снова отозвался жгучий след виски. — Ты встанешь в шорт. Продашь весь этот сытый ослепший рынок с потрохами. И сделаешь на этом деньги, о которых в твоём Стэнфорде на лекциях даже не заикались.

Я поднялся из-за стола.

— Но сначала — билеты. Домой, в Москву.

— Я не верю тебе, — тихо сказал он.

Он смотрел на меня с тревогой и сочувствием, и вот это сочувствие было хуже любого спора. Так смотрят на человека, у которого что-то не в порядке с головой, и прикидывают, кому из родни звонить первым.

— И если тебе нужна помощь...

— Андрей.

Я вздохнул и перебил его.

— Я не прошу тебя мне верить. Я предлагаю сделку.

Он замолчал. Слово «сделка» он понимал лучше, чем слово «помощь».

— Сколько твоих личных денег в фонде?

— Моих? — Он потёр подбородок. — Ну... миллионов тридцать, наверное.

— До первого марта время ещё есть. Я заключаю с тобой пари. Идёт?

— Давай, — сказал он тихо.

Согласился он слишком быстро. Так соглашаются с больными: лишь бы не спорить, лишь бы человек успокоился и дал доесть.

—

Я и не думал на него обижаться.

Я на секунду посмотрел на всё это его глазами. Тесть срывается через океан без предупреждения. Тесть продал дом в хорошем посёлке и тащит семью в шестьдесят километров от Москвы, в дом, который сам называет ковчегом. Тесть впервые за двадцать два года устроил дома скандал — а жена тестя уже позвонила и всё рассказала. И теперь тесть пьёт виски в двенадцать дня и объясняет, что прожил эту жизнь второй раз.

Если бы мне такое рассказал мой собственный тесть, я бы уже искал врача. Хорошего, дорогого, с гарантией молчания.

Но я видел и другое. Он не встал и не ушёл.

Он сидел и думал, а думать он умел лучше всех, кого я знал.

Потому что вторая половина картины ему тоже не давала покоя. История с восемьдесят седьмым была проверяемой. Ему хватило бы одного звонка — Джон-старший жив, Джон-старший помнит тот день до минуты и возможно повторяет эту историю на каждом ужине двадцать лет. Врать в такой детали я не мог: слишком легко поймать.

И ещё одно. За все годы, что он меня знал, я ни разу не ошибся в деньгах. Ни разу. Про такое обычно говорят «повезло», пока это не повторяется в тридцатый раз.

Он сидел между двумя выводами, и оба были плохие. Или тесть сошёл с ума. Или тесть говорит правду — и тогда сходить с ума надо самому.

—

— Что ты знаешь про Virgin Galactic? — спросил я.

Он пожал плечами, явно радуясь, что разговор свернул на понятную территорию.

— Да толком ничего. Космический туризм. Торгуются публично. По мне — полный бред: у компании нет выручки, нет продукта, есть красивая история и очень громкий основатель. Но в последнее время растёт как не в себя. Джон-младший её понемногу шортит.

— играет на понижение?

— Да, — кивнул Андрей. — И правильно делает. Такие истории всегда заканчиваются одинаково.

— Пари, — сказал я. — Я делаю на ней из ста тысяч долларов миллион. На колл-опционах.За месяц

Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор — снисходительно, почти с облегчением.

— Нет, Игорь. Вот тут у тебя точно ничего не выйдет. Даже если потенциал есть, бумагу жёстко опускают , а Джон в такую игру просто так не встанет. Будет рост — ну процентов пять. А скорее она вообще уйдёт в минус.

Он говорил уверенно. Ему было приятно снова оказаться на своей земле, где он профессионал, а я пожилой родственник с фантазиями.

Я облокотился на стол.

— Тогда не сто тысяч. Полмиллиона. И сделаю из них пять.

Улыбка сошла.

Он умел считать быстро. Он понимал, что это не разговор о процентах. Это заявка на десять концов за месяц — на бумаге, которую весь рынок продаёт в короткую.

— Это невозможно, — сказал он.

— Именно. Поэтому и пари.

—

— Условие одно, — продолжал я. — Если у меня получается, ты без вопросов собираешь вещи, сажаешь Алису, ребёнка т и сидишь в Москве до конца марта. Без обсуждений, без «дай мне неделю».

Он молчал.

— А если тебе так хочется заработать, — я поймал его взгляд и не отпускал, — сыграешь на падении рынка на свои тридцать. И получишь минимум сто. Дальше открывай хоть собственный фонд и рули им как хочешь.

Вот тут он поплыл. Я это увидел точно — по тому, как он на две секунды опустил глаза на скатерть.

Не деньги его сломали. Он и так не бедный. Сломала конструкция: человек, который сумасшедший, не предлагает проверяемое пари с точной датой, точной бумагой и точной цифрой. Сумасшедший говорит общими словами. Сумасшедший не даёт себя опровергнуть первого марта.

— Игорь, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы ты понимал одну вещь.

— Какую?

— Если ты проиграешь, я тебя отвезу к нормальному врачу, и мы всё это забудем.

Он помолчал.

— А если ты выиграешь... — Он посмотрел на меня. — Ты понимаешь, что это будет?

— Понимаю, — сказал я. — Я это понимаю тридцать пять лет.

Обратно пошли пешком.

Всё так же моросило, но холод больше не доставал до костей: тридцатилетний скотч разогнал кровь и вернул телу собранность.

Андрей шёл молча, подняв воротник, глубоко убрав руки в карманы. На перекрёстке остановился, дождался зелёного, хотя машин не было, и пошёл дальше. Тоже молчал.

Ему тридцать шесть. В этом возрасте человек сам себе учитель. Свой свод правил, своя семья, цели, расписаны на годы вперёд. Сбить такого с колеи может только катастрофа.