Шесть раз.

Я не ответил.

Как итог.Утром она сидела у нас в гостиной.

Что там - Алиса кивнула на ноут бук

.

Я откинулся на спинку кресла.

Триста.

Тридцать процентов — девяносто миллионов.

Даже если вычесть реальные расходы, разница всё равно оставалась чудовищной.Вместо 90 миллионов заплатят двадцать

Но злости я почему-то не почувствовал.

Я почувствовал уважение.

Профессиональное.

Потому что схема была действительно хорошая.

Жулики украли бы деньги.

Дураки отказались бы платить.

А умные люди заплатят двадцать миллионов.

И попробуй потом выйти на улицу и кричать:

— Меня обокрали! Мне дали всего двадцать миллионов!

Любой нормальный человек посмотрит на тебя как на идиота.

Двадцать миллионов — это не сумма, после которой начинают войну.

Это сумма, после которой человеку предлагают бокал шампанского, фотографируют рукопожатие и рассказывают журналистам об успешном партнёрстве.

И именно поэтому схема работала.

Не оставить меня без денег.

Оставить достаточно, чтобы мне было трудно жаловаться.

— Кто это написал? — спросил Андрей.

— Не знаю. Подписи не было. Документ печатали из кабинета мистера Джона-младшего.

— Джон старший видел?

— Не знаю.

Андрей замолчал.

Я смотрел на него и прекрасно понимал, что сейчас происходит.

Ещё вчера он отказался уйти из фонда вместе со мной.

Не потому, что любил хозяев.

Не из-за денег.

А он рассказывал мне про какую-то старушку.

Теперь он сидел, смотрел в пол и понимал, что вчера выбрал этих людей вместо меня.

А эти люди в тот же вечер начали считать, как уменьшить его долю.

— Десять лет, — сказал он наконец.

Никто не ответил.

— Десять лет я работаю с ними. Десять лет думал, что понимаю этих людей.

Он поднял голову.

— Они ведь действительно собирались меня повысить.

— Конечно.

— Я бы пришёл домой. Сказал Алисе: меня сделали старшим партнёром.

Он посмотрел на жену.

— Ты бы радовалась?

Алиса кивнула.

— Конечно.

— А потом я бы узнал, что у меня нет ничего, — сказал Андрей. — Просто должность.

— Не совсем ничего, — сказал я. — Зарплату бы подняли.

Он молчал.

— И двадцать бы, скорее всего, выплатили. Не сразу и не живыми деньгами. Оформили бы красиво — золотой парашют, отложенное вознаграждение, три транша, привязка к результату фонда.

Я отодвинул ноутбук.

— А в апреле пришли бы к тебе и сказали: слушай, время тяжёлое, рынок валится, клиенты нервничают, ты же всё понимаешь. Оставь пока в фонде. Тем более ты теперь старший партнёр. Тебе надо подавать пример.

Андрей смотрел в стол.

— Ты бы оставил, — сказал я.

— Оставил бы.

— Вот и всё.

—

Он поднял голову.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Больше я на эту тему ничего не сказал.

Сочувствие тут не помогает. Помогает один раз в жизни почувствовать полную цену собственной доверчивости — желательно до того, как за неё выставят счёт.

Он её сейчас чувствовал. Добавлять было нечего.

—

Хотя одно я всё-таки добавил.

— Андрей.

— Что?

— Вчера ты поступил правильно.

Он усмехнулся.

— Заметно.

Я постучал пальцем по столу.

— Ошибиться в людях не стыдно. Стыдно не пересчитать после.

Алиса всё это время сидела молча.

Потом повернулась к Паулине.

— Почему вы приехали?

Паулина ответила не сразу.

— Потому что это неправильно.

— И всё?

— Нет.

Она посмотрела на свои руки.

— Я три года сижу на ресепшене. Вы себе не представляете, что люди говорят при секретаре.

— Например?

— Например, всё.

Она чуть пожала плечом.

— Для них я не человек. Я часть стойки. Телефон, пропуск, девушка, которая вызывает машину. При мне не понижают голос. Я знаю, кто ищет другую работу. Знаю, кто в прошлом году потерял деньги клиента и три недели ходил и улыбался.

— И вы никогда никому не рассказывали.

— Ни разу за три года.

— Почему сейчас? — спросила Алиса.

Паулина подумала.

— Слышать чужой разговор — это одно. Люди болтают, люди дураки, это не моё дело.

Она помолчала.

— А это была бумага. Её кто-то писал. Сидел, формулировал, подбирал слова. Считал в таблице, сколько можно не отдать, чтобы человек не пошёл в суд и ещё сказал спасибо.

Она посмотрела на меня. Первый раз за весь разговор — прямо.

— Такое не в запале делают.

— Вас уволят, — сказала Алиса.

— Возможно.

— Рекомендаций не дадут.

— Да.

— Вам ещё три года учиться.

— Я знаю, — сказала Паулина.

Голос у неё не дрогнул ни на одном из трёх ответов. Она всё это просчитала сама, ночью, и приехала сюда уже с готовым решением.

— И вы всё равно приехали.

Паулина не ответила Алисе.

Она смотрела на меня.

— Я вчера звонила тебе шесть раз.

Вот тут меня накрыло.

Пока эта девчонка стояла с чужой бумагой в руках и решала, ломать ей себе жизнь или нет, — пока она набирала мой номер шесть раз подряд и слушала гудки, — я сидел за столом, ел пирог и двигал фишку по картонной доске.

Я встал, взял руку Паулины и сказал:

— Я не забуду этого. И… — я запнулся, но пересилил себя и продолжил: — Пойдём позавтракаем где-нибудь. Тебе до работы ещё час.

Она кивнула.

И это был ответ простой и храброй девочки, которая почему-то решилась на этот шаг и позвонила именно в нашу дверь.

Мы шли по тротуару, минуя одну витрину за другой, и проходили уже мимо третьего по счёту кафе. Паулина сжимала ремешок сумочки, нервно оглядывалась и, кажется, вообще не замечала запаха свежей выпечки и кофе, вырвавшегося из открытых дверей.

Наконец до меня дошло: мы искали не еду. Мы искали уединения. Ей нужно было место, где нет людей, где никто не будет пристально разглядывать её испуганные глаза

Я поднял руку, поймал первое попавшееся жёлтое такси, аккуратно подтолкнул её на заднее сиденье и назвал адрес отеля.

В номер мы поднялись молча. Я сразу взялся за телефон, набрал службу обслуживания и заказал горячую еду, крепкий чай и бульон. Затем достал из шкафа тяжёлый махровый халат, бросил его на кровать и отрезал: — Сегодня ты не работаешь. Остаёшься здесь.

Она попыталась протестовать. Это были беспомощные, привычно-исполнительные пять минут сопротивления: что-то про субординацию, про старшего Джона, про открытую систему и график. Я просто молча смотрел на неё, пока эти детские аргументы не иссякли сами собой.

— Я только на полчаса… — тихо пробормотала она, сдаваясь, и ушла в ванную.

Когда она вышла, утопая в огромном халате не по размеру, она казалась совсем девчонкой. Сказала, что просто приляжет на минуту, свернулась калачиком на краю широкой кровати — и уже через десять минут спала глубоким, мертвецким сном. Напряжение последних суток, страх, ночной побег, разговор на пороге квартиры Алисы — всё это накрыло её разом, огребло со всех сторон и просто отключило сознание.

Я тихо, чтобы не заскрипеть паркетом, подошёл к кровати, натянул на её плечи лёгкое одеяло и на цыпочках вышел.

За дверью ждал всё тот же серый, облитый дождём город. Я спустился в холл, вышел на улицу, поймал машину и поехал в колледж.

Я поехал в Колумбийский университет.Где училась Паулина.Главное правило, закрывай долги .Полностью он назывался значительно солиднее — Columbia University in the City of New York. Один из тех университетов, название которого родители произносят с гордостью, а потом несколько лет вздрагивают, открывая счета за обучение.

Такси высадило меня на Бродвее, возле 116-й улицы.

Я вышел и несколько секунд просто смотрел на ворота. За ними начинался совершенно другой Нью-Йорк. Не тот, где люди каждое утро пытались отнять друг у друга деньги на бирже, а спокойный университетский мир: студенты с рюкзаками, велосипеды, книги под мышкой, кофе в бумажных стаканах.