Дом готов. Там вода, свет, тепло, еда, лекарства и врач в двадцати минутах. Там можно жить полгода, не выходя за забор, и никто ничего не заметит.

—

— Пап, это же...

— Это не навсегда, — сказал я. — Вот это самое важное, и я хочу, чтобы ты именно это услышала.

Я не тащу вас в бункер до конца жизни. Я не собираюсь никого держать.

Март, апрель, май. Три месяца. Максимум четыре.

Ты родишь в мае. Я хочу, чтобы ты была рядом. Всё, больше мне ничего не надо.

А потом откроют границы, и каждый пойдёт своим путём.

Ты вернёшься в Нью-Йорк, если захочешь. Андрей вернётся к своим отчётам. Малявки уедут учиться на побережье, и я их не буду держать ни дня — они уже большие, я это понял в магазине на Вустер-стрит.

Никаких условий. Никакой платы. Никакого «я вас спас, теперь вы мне должны».

Просто эти три месяца — вместе.

Алиса молчала долго.

Потом сказала:

— Ты знаешь, что тебе никто не поверит?

— Знаю. Мне уже никто не верит, я привык.

— Мама не поедет.

— Поедет. Не ради меня.

— Андрей не бросит фонд.

— С фондом тут вообще отдельная тема

Она усмехнулась — в первый раз за весь этот разговор.

— Ты всё просчитал.

— Лисёнок, — сказал я. — Я вообще всё просчитываю. Это моё единственное умение и мой единственный недостаток.

— А если я скажу нет?

Вот тут я помолчал.

Потому что вопрос был не риторический. Она действительно могла сказать нет, и мы оба это понимали.

— Тогда нет, — сказал я.

— В смысле?

— В прямом. Я не повезу тебя силой. Ты взрослая женщина, тридцать лет, замужем, беременна вторым. Я могу тебя уговаривать, могу давить, могу шантажировать — я, как ты знаешь, умею.

Я развёл руками.

— Только я это уже делал. Двадцать два года подряд, со всеми подряд. И сегодня утром получил за это письмо от семнадцатилетней девочки.

Так что нет. Решать будешь ты.

Я тебе рассказал всё, что знаю. Впервые в жизни. —

Она посидела ещё немного.

Потом тяжело поднялась, снова взявшись за поясницу.

Дошла до двери. Остановилась.

— Пап.

— Что?

— Я поеду.

Она не обернулась.

— Не потому, что поверила про вагоны и про две жизни. Я, если честно, до сих пор не знаю, во что я верю.

Она помолчала.

— А потому, что ты за тридцать лет ни разу меня ни о чём не попросил. Ни разу. И вот сегодня попросил.

Она встала взяла Андрея за руку и потянула его в коридор.Видимо ей надо было осмыслить, все то что я сказал, и Андрей все время прикидывающийся ветошью, безропотно встал и пошел за ней.Нет клянусь этот парень гений. Но возле двери она обернулась.

— Слово какое-то дурацкое. Корона.

— Дурацкое, — согласился я.

— Почему так называется?

— Из-за шипов, — сказал я. — На поверхности этих вирусов торчат белковые отростки, и под микроскопом они окружают его по кругу, как зубцы венца. Латинское corona — это и есть венец. Поэтому всё семейство так и назвали, ещё лет шестьдесят назад.

— Красивое название для такой дряни.

— Как всегда, — сказал я.

Всё по-настоящему опасное в этой жизни называется красиво.

Алиса вышла и через минуту вернулась, ведя за руку Андрея.

— Пошли есть. Мы же так и не поели.

Я посмотрел на них обоих.

— Кстати. А вы почему не на работе?

Андрей за весь разговор не сказал и десяти слов. Сейчас сказал.

— Мне показалось, что тебе сегодня нельзя быть одному.

—

Вот так вот.

Он приехал утром по звонку жены, просидел несколько часов, выслушал историю, в которую нормальный человек поверить не может, — и всё это время думал не о фонде и не о своих деньгах.

— Ты у меня самый лучший, — сказала Алиса и поцеловала его в щёку.

— Давайте есть, — сказал я. — Это точно самое разумное, что тут прозвучало за сегодня.

—

— Сразу говорю, готовить не буду, — насупилась Алиса. — Андрей, заказывай китайскую.

Она повернулась ко мне.

— Па, ты что будешь? Только без экзотики. Сушёных тараканов не надо.

Я засмеялся и пошёл в душ.

—

Вода смывала усталость и тяжесть этого бесконечного дня.

Я вытерся, посмотрел на себя в запотевшее зеркало и выровнял дыхание.

Скула распухла и переливалась из фиолетового в жёлтый. Левый глаз открывался наполовину. Красавец пятидесяти одного года.

Я думал, что после сегодняшнего мне будет тяжелее.

Тридцать пять лет я держал это в себе. Я был уверен, что в тот день, когда открою рот, всё вокруг рухнет, — я так и сказал Кате двадцать первого января, и Катя это подтвердила: сказала, что ненавидит меня.

А сейчас за стеной заказывали еду, спорили про тараканов и вели себя так, будто ничего не случилось.

Самый тяжёлый заслон я пробил. Оставалось выйти к ним и просто дожить этот вечер.

—

Что хорошо в Нью-Йорке — так это еда.

Такого разнообразия нет больше нигде. На юге страны мексиканская и кубинская, на севере — то, что осталось от англичан и немцев. А здесь есть всё сразу, в одном квартале, и любую кухню мира можно получить к двери за двадцать минут.

Я почему-то больше всего люблю здесь именно китайскую.

Не знаю почему. Никогда не мог себе этого объяснить.

—

Ели на полу, в гостиной, прямо из картонных коробок.

Когда всё было съедено, а коробки выброшены, Алиса перебралась на ковёр к Андрею и умостилась там так удобно, будто у неё нет шестого месяца.

Андрей сидел молча и вертел в пальцах вилку.

Было видно, что он хочет спросить. Но человек он аккуратный: пока в голове не улеглись все данные, вопросов не задаёт.

—

— Итак, па, — сказала Алиса. — Что я должна делать?

— Через два дня ты летишь в Россию.

Она подняла голову.

— И вместе с Серёгой открываешь дом. Он всё покажет, он там хозяин. Твоя задача — люди.

— В смысле?

— В прямом. Ты собираешь туда всех. Мать, малявок, кого сочтёшь нужным из наших. Тащишь, уговариваешь, объясняешь.

Я поднял палец.

— Запугивать нельзя. Ни в коем случае. Только факты и только то, что уже произошло. Ни слова про то, что я тебе рассказал.

— А если не поверят?

— Не поверят. Первую неделю тебе никто не поверит, кроме Серёги. Потом начнутся новости, и тебе поверят все сразу.

Я пожал плечами.

— Деньги, билеты, машины, врачи — что угодно, любые суммы, вопросов не задаю. Главное, чтобы все были там.

—

— Не поняла, — сказала Алиса. — А вы?

— А вот тут у меня вопрос к твоему мужу.

Андрей поднял брови и спокойно выдержал мой взгляд.

Утром он сидел на диване раздавленный. Сейчас — уже нет. Отошёл. Кремень всё-таки.

— Что ты имеешь в виду? — снова спросила Алиса.

— Лисёнок, давай так. Я тебя очень люблю, но есть чисто мужской разговор. Уходить не надо, сиди. Просто сейчас я разговариваю с ним.

—

Я повернулся к Андрею.

— Скажи мне одну вещь. Ты хочешь получить фонд на блюдечке?

—

Глаза у него расширились, и я понял, что попал точно.

Мы с ним разные. Разные страны, разные эпохи, разное тесто. Он вырос там, где всё по правилам, я — там, где правил не было вообще.

Но одна общая черта у нас есть.

Шило в заднице.

Та самая штука, которая не даёт сидеть спокойно, когда вокруг штиль и всё хорошо.

—

— Я могу тебе его отдать, — сказал я. — Не сразу, но могу. Через три месяца эта контора будет стоить дёшево, и я знаю, кому и что для этого надо предложить.

Я посмотрел ему в глаза.

— Только на готовом ты закиснешь. Через год станешь свадебным генералом при чужих деньгах, а ещё через год начнёшь пить или заведёшь любовницу, потому что больше девать себя будет некуда.

Тебе не фонд нужен. Тебе нужно сломать, построить и сделать по-своему.

Я прав?

—

Андрей молчал несколько секунд.