Испанка, восемнадцатый год.

Про неё до сих пор мало кто знает толком, а она за два года выкосила больше народу, чем перед этим четыре года мировой войны.

И знаешь, что там было самое интересное?

Никто ничего не понимал. Врачи не знали, что имеют дело с вирусом, — самого понятия толком ещё не было. Лечили чем придётся.

Одни города закрывали всё и запрещали собрания. Другие в это же самое время проводили парады и митинги.

Потом по цифрам стало отлично видно, где как поступили. Разница была в разы.

Только видно это стало потом. А в тот момент и те и другие были совершенно уверены, что поступают разумно, и у каждых были свои доводы.

— И что, — сказала Алиса, — двадцатый год такой же?

— Нет. В двадцатом мы знали в тысячу раз больше. Но механизм страха работает один и тот же, потому что человек за шестьсот лет не поменялся.

Первое. Скорость. Он расходится по миру за считаные недели, потому что мир теперь связан самолётами.

Второе, и это самое поганое. Человек заражает других раньше, чем сам почувствует, что заболел. То есть внешне здоровый человек опасен. А раз так — опасен вообще любой. Твой сосед, твой коллега, твоя мать.

Третье. Иммунитета нет ни у кого. Вообще ни у кого на планете. Это новое для всех.

Четвёртое. Нет вакцины и нет проверенного лечения. Врачи будут учиться прямо по ходу, на живых людях, и часть их решений потом окажется неверной — не потому, что они плохие, а потому что данных нет.

Пятое, и вот тут главное.

— Больница. У неё есть койки, врачи, аппараты, кислород. Ресурс конечный.

Дело не в том, сколько человек заболеет за год. Дело в том, сколько заболеет одновременно.

Если тысяча тяжёлых поступает за год — справятся. Если та же тысяча поступает за три недели, кончится всё: и койки, и кислород, и врачи.

И тогда умирать начнут те, кого в обычное время спасли бы за двое суток. Не от вируса. От того, что не хватило места.

Вот из-за чего закроют города, границы, школы, рестораны и аэропорты. Не чтобы никто не заболел — так не бывает. А чтобы не заболели все сразу.

— Насколько это опасно? — спросила она. — Для конкретного человека.

— Для тебя — статистически почти никак. Тридцать лет, здорова.Но ты беременна,Это увеличивает опасность .Ты за все время даже аспирин от боли в спине не выпила

— Хорошо А для кого еще?

— Для пожилых. Для тех, у кого хронические болезни. У части людей начинается тяжёлая пневмония, потом отказывает дыхание, потом идут воспаление, проблемы со свертыванием крови и всё остальное.

— К концу двадцать пятого года официально подтвержденных случаев в мире будет больше семисот семидесяти миллионов. Подтвержденных смертей — больше семи миллионов.

Алиса медленно выдохнула.

— И это заниженная цифра, — сказал я. — Её занижает не злой умысел, а простая механика: чтобы случай попал в статистику, его надо выявить, подтвердить и записать. В половине стран мира этого просто некому делать.

Есть еще другая оценка,. Избыточная смертность — то есть сколько людей умерло сверх обычного за эти годы, по любой причине.

Только за двадцатый и двадцать первый она составит около пятнадцати миллионов.

Туда входят и те, кто умер от вируса, и те, кто умер потому, что в тот момент не смог попасть к врачу с инфарктом.Человек ломает ногу и некому и негде оперировать

— Пап. Это страшно.

— Этот страшно. И одновременно это не конец света.

Пятнадцать миллионов за два года — на восемь миллиардов человек. Мир этого не заметит в масштабе. Экономика вырастет. Через два года люди будут вспоминать двадцатый как неприятный отпуск.Это уж я вам гарантирую- сказал я тише

в общем пятнадцать миллионов — это меньше процента.Мир жесток и равнодушен

— И как это изменится?

Хороший вопрос,.

Не потому, что вирус однажды проснулся и решил больше никого не убивать. Он никуда не денется.

Изменятся люди и медицина.

У миллиардов появится иммунитет — у кого после вакцины, у кого после болезни, у большинства после того и другого. Появятся лекарства. Врачи научатся лечить тяжёлых и, что важнее, научатся заранее видеть, кто вот-вот станет тяжёлым.

А поздние варианты вируса, которые пойдут потом, будут приходить уже в мир, где почти у всех есть защита.

Всё вместе это и убьет страх.

Да и многое из того, что будут делать в эти два года, окажется лишним и даже смешным.А юмор всегда спасает даже во время катастроф

Часть запретов не будет иметь смысла. Часть рекомендаций поменяется на противоположную, а потом обратно. Кто-то заработает на этом огромные деньги. Кто-то испугает людей сильнее, чем надо было, потому что напугать всегда проще, чем объяснить.

Будут закрывать парки, где никто никого не заражает, и не закрывать то, что стоило бы. Будет масса откровенной глупости.

И через три года половина мира будет говорить, что всё это было зря.

Но судить об этом легко из двадцать третьего года. Оттуда всё очевидно: вот здесь перегнули, вот здесь недоделали, вот здесь дураки.

А в марте двадцатого никто не знал ничего.

Никто не знал, сколько людей умрёт. Никто не знал, будет ли вакцина вообще — её могло не быть, как её до сих пор нет от многих вещей. Никто не знал, не начнёт ли эта штука убивать детей, — а такое в истории бывало.

Люди принимали решения в полной темноте, при этом отвечая за миллионы жизней.

Часть решений оказалась глупой. Естественно, оказалась. Так всегда бывает, когда решаешь без данных.

И единственная разница между мной и ими в марте двадцатого — у меня будет шпаргалка. У них не будет.

— Тогда чего ты боишься? — спросила Алиса.

И тут я ей сказал главное.

— Я не боюсь вируса.

Она подняла брови.

— Еще раз объясняю .. Мне пятьдесят один, я здоров, и я знаю статистику лучше любого врача, потому что я её уже видел.

Я боюсь не вируса.

Я боюсь марта.

Паника — вот единственное, чего я по-настоящему опасаюсь.

Ты никогда не видела, что делает с людьми настоящая паника. Я видел. Дважды.

В девяносто первом. И в девяносто восьмом, когда нормальные, спокойные, приличные люди за одну ночь превращались в толпу у обменника.

Так вот, паника всегда идёт по одному сценарию.

Сначала все смеются. Шутят в интернете, пересылают друг другу картинки, говорят, что это обычный грипп и что журналисты раздувают.

Стадия смеха длится примерно до того дня, когда закрывают первую школу.

Потом за трое суток из магазинов исчезает всё подряд. Причём исчезает бессмысленно: сметают не то, что действительно нужно, а то, что первым попалось на глаза и что сметает сосед.

В девяносто первом брали соль и спички. В девяносто восьмом — телевизоры. В двадцатом будут брать гречку и туалетную бумагу, и над этой бумагой потом будет смеяться весь мир, но смеяться будут те же самые люди, которые её и покупали.

Потом начинают ругаться в очередях. Потом — драться.

Потом появляется то, что мне противнее всего: люди начинают писать доносы на соседей. Что вон те вышли гулять. Что вон у тех кто-то приехал. Это происходит всегда, в любой стране, и обычно быстрее, чем ожидаешь.

А потом закрывают границы — и человек внезапно обнаруживает, что не может доехать до собственной матери.

Вот эта фраза — «я не могу доехать до своей матери» — в двадцатом году будет сказана миллионы раз. На всех языках сразу.

Я не хочу, чтобы её сказал кто-нибудь из нас.

— И вот теперь я скажу, чего я хочу.

Я сел напротив неё и положил руки на стол.

— Я хочу, чтобы вы все были в одном месте.

Ты, Андрей, Иван. Малявки. Серёга с Дашкой. Мать — если захочет, а она захочет, потому что там будут её дети.

Всё. Одиннадцать человек, я этот список составил давно и не расширяю.