Оставалось сидеть.

Правда, сосед по камере был так себе. Мужик в мокрой куртке, от которого пахло мочой, спал у стены и во сне разговаривал. Судя по интонации, ругался с кем-то, кто задолжал ему деньги.

Я его понимал. У меня тоже был такой разговор на этой неделе.

Через два часа меня вызвали снова.

Тот же кабинет, тот же следователь. И ещё один человек, которого утром не было.

Лощёный. Костюм, часы, папка, вид спокойный и слегка скучающий

Он посмотрел на следователя. Следователь встал и вышел.

Мне это, признаться, понравилось.

— Я босс Алисы, — сказал он. — Рад знакомству.

И протянул руку.

Тут я на секунду завис.

Двадцать лет я предлагал дочери помощь, и двадцать лет она отказывалась. Я предлагал деньги, связи, работу, и она вежливо, а потом уже и невежливо, объясняла мне, что справится сама.

И вот я сижу в наручниках в нижнем Манхэттене, а вытаскивает меня отсюда её начальник.

— Взаимно, — сказал я.

— У вас есть претензии? — спросил он. — Вас здесь били?

— Нет.

— Хорошо.

Он открыл папку, не глядя в неё.

— Тогда так. Новость хорошая: вас выпустят. Вы защищались, есть две камеры, есть охрана заведения и есть свидетели. Это не тот случай, где надо что-то доказывать.

— А плохая?

— Слушание через две недели. До этого вам придётся остаться в стране. Подписка о невыезде из города.

Он посмотрел на меня.

— Как вам?

Я быстро посчитал в уме.

Две недели — это середина февраля. Ещё три недели до девятнадцатого. И почти пять до того момента, когда всё это перестанет иметь значение.

Запас есть. Небольшой, но есть.

— Хорошо, — сказал я.

Он чуть приподнял бровь.

Люди в его профессии, видимо, привыкли, что на слова «вам придётся остаться в чужой стране под подпиской» реагируют как-то иначе.

Он постучал в стекло. Вернулся следователь.

Через полчаса, подписав всё, что мне дали подписать, я вышел на улицу.

Поля и Алиса сидели на скамейке возле автомата с кофе.

Вдвоём. Рядом.

Что между ними происходило эти шесть часов, я выяснять не стал. Есть вещи, в которые взрослый мужик не лезет из чистого инстинкта самосохранения.

Алиса встала первой.

Подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и осмотрела скулу — деловито, как осматривают царапину на машине.

Хмыкнула.

— Ну и где мы были, папуля?

— Алиса.

— Что-то эта девица на тебя плохо влияет. Ты ведешь себя как подросток.

— Спасибо, мамочка, — сказал я и поцеловал её.

Поля стояла чуть позади и не знала, куда себя деть.

Я подошёл и обнял её.

— Ну вот видишь, — сказал я ей в макушку. — Оказывается, у нас есть ещё две недели.

Она не ответила. Только вцепилась в куртку.

Девочку было жалко.

Я повернулся, не отпуская её.

— А девочки?

— В аэропорту, — хмуро сказала Алиса. — Их отвёз Андрей. Улетели по расписанию.

— Ты им сказала?

— Сказала, что у тебя дела и ты прилетишь позже.

Она пожала плечами.

— Я не думаю, что семнадцатилетним детям надо видеть, как их отец пошёл вразнос.

— И снова спасибо, мамочка.

Мы пошли к машине.

Я шёл, засунув руки в карманы, и думал.

Вот, значит, как.

Я построил всё, что построил, я прошёл девяностые, я вчера ночью на мокром асфальте объяснил двоим, почему не стоило со мной связываться.

А сегодня утром меня из участка забирает начальник моей дочери, и сама дочь по дороге к машине читает мне мораль.

Жизнь иногда бьёт ключом. Иногда — по голове.

Причём тем же самым ключом.

Но самый болезненный удар я получил дома

Мы вернулись около полудня.

Алиса высадила меня и уехала на работу — она и так потеряла полдня, а у неё, в отличие от меня, есть начальник. Полю она высадила по дороге возле метро,она снова опоздала на работу и снова отпросилась. Я показал что позвоню ей , она грустно улыбнулась .Все таки ужасно трудно перед взрослой дочерью показывать чувства с девушкой младше ее.

Квартира была пустая.

Вот это первое, что я почувствовал, ещё в прихожей. Не тихая — пустая. Разница огромная.

Ивана увезли в садик. Андрей был в конторе. А из комнаты, где неделю стоял хохот на два голоса, не доносилось ничего.

Я зашёл туда.

Не знаю зачем. Просто зашёл.

Собирались они быстро.

Одна кровать заправлена — Анина. Даже подушка взбита. Вторая скомкана, покрывало наполовину сползло на пол, и понятно, чья.

На тумбочке забытая зарядка. На спинке стула — Настина толстовка, которую она за неделю успела объявить любимой и забыть.

На полу у окна фантик. Один.

Между кроватями на ковре светлый прямоугольник, где неделю стоял их чемодан.

Я стоял в дверях и смотрел на этот прямоугольник.

Дети уезжают всегда тихо и быстро.

Их отъезд не сопровождается ничем. Ни сценой, ни разговором, ни хлопнувшей дверью — просто в какой-то момент в комнате становится на два человека меньше, и остаётся забытая зарядка на тумбочке.

Я за свою жизнь провожал очень многих. Отца. Первую жену. Петра Васильевича. Там всегда было что-то: похороны, слова, люди, водка, чей-то плач на кухне.

А тут — просто. Ещё утром ты заходишь и ворчишь, что в комнате бардак, и вдруг — раз, и они уже ушли во взрослую жизнь. В той, прошлой жизни я прошел три раза, здесь с Алисой, и вот девчонки уже тоже взрослые, улетели сами.

И почему-то это оказалось тяжелее.

Письмо лежало под подушкой на её кровати.

Не в конверте. Просто сложенный вчетверо лист из тетради, торчащий уголком, — так, чтобы точно заметили.

Она положила его так, чтобы я его нашёл. И положила именно там, где найду только я.

Она была уверена, что я зайду в эту комнату.

И вот это, если хотите знать, было единственным приятным за весь тот день.

Я развернул.

Пап.

Сейчас четыре утра. Настя спит и во сне держит меня за руку — она так делает с трёх лет, когда ей страшно, и до сих пор не знает, что делает.

Я пишу на весу, на своей подушке, поэтому почерк такой. Извини.

Я пишу, потому что поговорить у нас не получилось. Ни разу за всю неделю. Ты был занят — я знаю, что занят по-настоящему, я не обижаюсь, я никогда на тебя не обижаюсь, это, по-моему, вообще бесполезное занятие.

Просто через шесть часов мы улетаем, а я так и не поняла, что происходит с нами со всеми.

В декабре ты отправил нас к Алисе. Ни с того ни с сего, посреди последнего класса, после того как всю осень гонял нас по репетиторам и говорил, что этот год решает всё.

Потом ты продал дом. Не спросив маму. Не сказав нам.

Потом ты сорвался в Нью-Йорк, хотя за два дня до этого обещал, что до весны никуда не полетишь.

Потом мне позвонила мама и плакала полтора часа. Потом ты сказал мне на кухне, что скоро попросишь нас всех сделать что-то быстро и без объяснений. И чтобы я не спорила и проследила за Настей.

Я сказала «ладно».

Пап, я до сих пор не знаю, на что я тогда согласилась. Я неделю живу с этим «ладно».

Мама сказала, что вы разводитесь.

Она сказала это Насте. Не мне.

И теперь Настя плачет по ночам, отвернувшись к стене, и старается дышать ровно, чтобы я не услышала.

Я слышу.

И ещё я знаю, что у тебя есть женщина.

Не спрашивай откуда. Мне не надо ничего искать, мне достаточно на тебя посмотреть — ты сам меня этому учил, когда рассказывал за ужином, как читаешь людей на переговорах. Ты был очень собой доволен, когда рассказывал.