Я честно попытался выкрутиться. Предложил ей сделку: она берёт с меня половину и получает мою станцию.

Аня подумала три секунды.

— Нет, — сказала она. — Мне не нужна твоя станция. Мне нужно, чтобы у тебя не было денег.

Настя охнула. Алиса засмеялась. Иван, ничего не поняв, тоже засмеялся и стукнул ладонью по столу.

А я сидел и смотрел на свою дочь.

Она смотрела на меня в ответ — спокойно, чуть исподлобья, без всякого торжества, тем самым взглядом, от которого мне не по себе с её четырёх лет.

— Ты умная , — сказал я.

— Я твоя дочь, — сказала Аня.

—

Прибирались мы уже в одиннадцатом часу.

Ивана унесли спать первым, он отрубился прямо на диване, зажав в кулаке ту самую собачку. Настя утащила остатки пирога к себе в комнату, хотя ей запретили. Ана сложила доску и ушла.

Мы с Алисой остались на кухне.

Я мыл посуду, она вытирала. Разговаривать было не о чем, и мы молчали, и это было хорошее молчание.

Один раз она сказала:

— Он поздно приедет.

— Приедет.

— Ты с ним сильно?

— Не с ним, — сказал я. — С ним как раз мягко.

Она вытерла последнюю тарелку и поставила её в шкаф.

—

Потом я вышел в гостиную и погасил там свет.

За окном стоял Нью-Йорк — мокрый, светящийся, никогда не спящий, самый богатый город на земле. Где-то на шестнадцатом этаже в кабинете без часов сидел сейчас восьмидесятилетний старик и считал, сколько ему осталось.

А у меня за спиной было тихо.

Пахло пирогами. В комнате у девчонок ещё горел свет и что-то бубнило.

Мне очень редко бывает хорошо. Может, раз в несколько лет.

Вот в тот вечер было.

И, что смешно, ничего для этого не потребовалось. Никаких достижений, никаких сделок, никаких побед. Пирог, картонная игра, в которой меня обыграла собственная дочь, и внук, раздающий деньги, потому что не понимает, зачем их держать.

Я всю жизнь строил конструкции. Считал ходы, страховался, выстраивал структуры в трёх юрисдикциях, чтобы обеспечить своим то, что называю безопасностью.

А хорошо мне бывает вот от этого. От пирога с капустой.

Тридцать пять лет ушло на то, чтобы это заметить. Некоторые, говорят, не замечают вообще.

Я стоял в темноте и думал совершенно простую вещь. Через восемь недель мир закроется, и всё, что сегодня происходило в том кабинете, никакого значения иметь не будет. Ни фонд, ни миллиард, ни трое вкладчиков.

А эта коробка на ковре — будет.

Я поднял её, собрал рассыпавшиеся картонки и сложил всё обратно в крышку. Собачку из кулака у Ивана я вынимать не стал, пусть спит.

Потом пошёл спать сам.

Андрей приехал во втором часу. Я слышал, как он вошёл, как тихо закрыл дверь и как долго стоял на кухне, не включая свет.

Я не вышел.

Перед сном я взял телефон и чертыхнулся.

Шесть пропущенных. Все от Паулины.

Аппарат стоял на беззвучном. Старая привычка: перед серьёзным разговором я всегда выключаю звук

В мессенджере висело голосовое. Двенадцать секунд.

Я послушал.

«Игорь, позвони. Надо поговорить. Срочно».

Всё. Ни одного лишнего слова.

Время — двадцать ноль четыре.

Я посмотрел на часы. Начало второго.

Звонить в час ночи женщине, вряд ли

Но перед тем как лечь, я всё-таки минут пять полежал в темноте и разложил варианты.

Шесть звонков подряд — это не «соскучилась». Соскучившиеся звонят один раз и ждут. Шесть подряд с интервалом в несколько минут — это либо что-то случилось с ней, либо что-то случилось вокруг неё.

Вариантов было немного.

Первый: неприятности дома, с матерью, со здоровьем. Тогда я мало чем помогу, но помогу.

Второй: неприятности на работе. Сегодня в её конторе весь день творилось чёрт знает что: гостя водили в кабинет без таблички, партнёра выставили за дверь, старик вызывал сына. Ресепшн всегда всё видит первым.

И третий вариант, который мне не понравился.

Что кто-то у них уже сложил два и два. Про меня и про неё.Не хотелось бы создавать ей проблемы

Я повернулся на бок и заснул. В час ночи всё равно ничего не решается.

Утром я вышел на кухню в начале восьмого.

От вчерашних пирогов остался один кусок. Настя, Аня и Андрей за вечер и утро уничтожили оба противня практически подчистую — с капустой не осталось вообще ничего, от яблочного оставался один кусок с краю, самый подгоревший.

Я налил чаю, сел и стал доедать этот кусок.

Алиса сидела напротив.

В пижаме, с растрепанными волосами, подперев щёку кулаком. Не ела. Просто смотрела.

Это, кстати, было первое, что меня насторожило. Она беременная, на шестом месяце, встаёт голодная и обычно первым делом лезет в холодильник. А тут сидит и не ест.

— Доброе утро, — сказал я.

— Пап. Что происходит?

— Что, зай?

Она смотрела на меня.

— Кто она?

— Кто «она», малыш?

— Не притворяйся.

Она даже не сменила позу. Так и сидела, подперев щёку.

— У тебя есть женщина?

Я отпил чаю.

Я умею держать лицо. .

— Не говори ерунды, — сказал я. — Какая женщина.

— Пап.

— Алиса.

— От тебя пахнет духами.

Дальше был разбор.

Я его выслушал целиком, как выслушивают приговор, — молча и с некоторым профессиональным уважением.

— Духи хорошие, — сказала моя дочь, всё так же подпирая щёку кулаком. — Но недорогие. Цитрус, немного зелени, лёгкие.

— Мгм.

— Дальше. Женщины твоего возраста такими не пользуются. Такие берут в двадцать пять — тридцать пять, потому что они несерьёзные и их не жалко долить. У мамы таких нет и никогда не было, у неё всё дорогое,.

— Алиса.

— Я такими тоже иногда пользуюсь, пап.

Она наконец опустила руку.

— Она моя ровесница?

Вот тебе и раз.

Я сидел с куском яблочного пирога в руке и думал одну простую вещь.

Вчера я за четыре часа разобрал по косточкам восьмидесятилетнего американца, волка уолл стрита и волчонка его тоже. Я знал, куда он сядет, что скажет, где сломается. Я довёл их до кондрашки и вышел из кабинета с тем, за чем пришёл.

А сегодня меня расколола девчонка в пижаме. За завтраком. По запаху.

Причём не просто расколола — выдала полный расклад: цена, возраст, ситуация, характер отношений. Всё точно. Из шести пунктов ошиблась в нуле.

Профессионалом в этой семье, оказывается, был не я.

Я это заслужил. Тридцать лет я твердил всем вокруг, что информация лежит на поверхности и что девяносто процентов людей просто не умеют смотреть.

Ну вот, посмотрели.

— Пап, — сказала Алиса. — Я не буду тебя ни в чём обвинять.

— Я и не жду.

— Я вообще не знаю, что мне про это думать.

Она помолчала.

— Я маму люблю. Она мне не мать, но она мне мама, если ты понимаешь, о чём я.

— Понимаю.

— И тебя я тоже люблю. Ты у меня один.

Она посмотрела на свои руки.

— Так что я не буду выбирать сторону.

Я допил чай.

Знаете, что я почувствовал?

Не стыд. Стыда не было.

Гордость. Идиотскую, совершенно неуместную гордость за собственного ребёнка, который в тридцать лет умеет сказать двум взрослым людям: разбирайтесь сами, я вам не арбитр.

— Хорошо, — сказал я. — И не будем.

Алиса кивнула. Потом всё-таки встала, полезла в холодильник, достала оттуда йогурт и села обратно.

— Один вопрос, — сказала она, открывая крышку.

— Ну.

— Она хорошая?

Я подумал.

— Ее нет , — сказал я. — точка

— Ладно, — сказала Алиса.

И начала есть.

Я встал и вспомнил что не позвонил Паулине. Взяв телефон я пошел в свою комнату чтобы позвонить

В коридор я выйти не успел.

В дверь позвонили.

Я стоял с телефоном в руке, а Алиса тяжело поднялась из-за стола, буркнула «сиди, я открою» и пошла в прихожую.