В пятницу он закрылся около семнадцати.

Семнадцать — это спокойствие. Это нормальный рабочий фон, обычный вторник обычного года.

А теперь представьте, что в понедельник рынок открывается провалом.

Происходят сразу две вещи.

Индекс падает — и путы дорожают, потому что цена ушла в нужную сторону.

И одновременно взлетает страх — и путы дорожают ещё раз, уже по второй причине.

Два двигателя, работающие в одну сторону.

Вот за этим сочетанием я и лежал с капельницей и ждал понедельника.

24 февраля. Понедельник

Всё стало понятно ещё до открытия.

Фьючерсы падали всю ночь. Новости из Италии и Кореи продолжали ухудшаться.

В девять тридцать по Нью-Йорку прозвонил колокол.

В пятницу индекс закрылся на трёх тысячах трёхстах тридцати семи.

В понедельник он открылся на трёх тысячах двухстах пятидесяти семи.

Минус три с половиной процента. Не за день торгов — за одну секунду, на открытии.

Вот теперь рынок испугался.

К закрытию индекс опустился до трёх тысяч двухсот двадцати пяти.

От исторического максимума девятнадцатого февраля — почти пять процентов вниз.

Промышленный индекс потерял больше тысячи пунктов за сессию. Тысяча пунктов — это цифра, которую пишут в заголовках крупным шрифтом.

Но для меня главным был не индекс.

Я смотрел на пять строчек.

Круизы. Круизы. Авиация. Отели. Казино.

Все пять оказались по одну сторону.

Вниз.

Рынок наконец начал считать то, что неделю предпочитал не замечать.

Сколько потеряют авиакомпании, если исчезнут пассажиры.

Сколько пустых кают останется на лайнерах.

Сколько номеров не продаст гостиничная сеть.

Сколько туристов не приедет в Лас-Вегас.

А на соседнем мониторе происходило прямо противоположное.

Маски.

В пятницу — пять семьдесят.

В понедельник открылась на шести шестидесяти пяти, дошла почти до семи сорока и закрылась около семи четырнадцати.

Почти двадцать пять процентов за одну сессию.

Объём вырос примерно втрое.

Картина стала слишком последовательной, чтобы быть совпадением.

Индекс падает.

Авиация падает.

Круизы падают.

Отели падают.

Казино падают.

А компания, которая делает защитные маски, летит вверх.

Я лежал в постели ,рядом дремала Полина и смотрел на два экрана.

На одном рушился мир, который я помнил.

На другом — ровно в тех местах, где я его помнил рушащимся.

Теперь про деньги,.

Сам индекс за пять календарных дней потерял меньше пяти процентов.

Но опцион — не акция.

Вместе с падением рынка взлетела стоимость защиты. Индекс страха ушёл с семнадцати далеко вверх, и путы начали дорожать гораздо быстрее, чем падал сам рынок.

Точную цифру никто вам честно не назовёт без конкретных страйков и сроков. Но для агрессивных путов, купленных на самой вершине, позиция могла уже вырасти раза в два — два с половиной.

Я вложил десять миллионов.

На экране в тот вечер было около двадцати — двадцати пяти.

Бумажная прибыль — миллионов десять-пятнадцать. За три торговых дня, из которых два я провёл в бреду.

И я прекрасно понимал разницу.

Это не деньги.

Пока опционы не проданы, это цифры на экране, и рынок имеет полное право забрать их обратно завтра утром.

Деньги там, где ты продал. Я это говорю уже тридцать лет и повторю ещё столько же.

Знаете, что я почувствовал в тот вечер?

Ничего.

Совсем ничего.

Я лежал, смотрел на самую крупную свою сделку за 5 лет лет и не чувствовал ни радости, ни азарта, ни даже профессионального удовлетворения.

У меня болело всё тело, я третий день не чувствовал вкуса еды, в соседней комнате кашлял мой зять, а женщина, которая три дня меня выхаживала, спала рядом ,а жена с которой я прожил 22 года даже не позвонила и не узнала как я .Алиса, девочки, звонили каждый день, она нет .

Пятнадцать миллионов на экране.

Мне было абсолютно всё равно.

—

Вот это, если кому интересно, и есть главный урок февраля двадцатого года.

Деньги приносят радость только здоровому человеку.

Больному они не приносят вообще ничего. Он на них смотрит и думает о том, когда приедет медсестра.

Я это, между прочим, знал теоретически. Все знают теоретически.

А в ту ночь узнал как следует.

И ещё одна мысль, которая меня в тот вечер догнала и до сих пор не отпустила.

Я всю жизнь считал, что моё преимущество — знание.

Что я единственный человек в мире, который читал последнюю страницу, и что это делает меня неуязвимым.

А лежал я в ту ночь ровно так же, как лежали в те же дни десятки тысяч людей по всему миру. С теми же симптомами, с той же ломотой, с тем же картонным вкусом во рту.

Знание не дало мне ни одного лишнего градуса здоровья.

Оно не защитило ни меня, ни зятя, ни женщину, которая три дня меняла мне компрессы.

Оно принесло пятнадцать миллионов и не смогло принести стакан воды — воду приносила Полина.

Тридцать пять лет я думал, что у меня есть броня.

Оказалось, у меня есть калькулятор.

Хороший калькулятор. Лучший на планете.

Но человек, который в него смотрит, устроен ровно так же, как все остальные восемь миллиардов, и болеет ровно так же, и умирает, кстати, тоже.

За три дня коронавирус перестал быть китайской медицинской новостью.

Он стал европейской новостью.

Потом американской экономической.

А утром двадцать четвёртого февраля окончательно превратился в биржевую.

Рынок наконец увидел то, что несколько дней отказывался видеть.

Причём увидел не глазами врачей и не глазами журналистов.

Он увидел это единственным органом, которым вообще способен видеть.

Кошельком.

25 февраля. Вторник

Я потихоньку начал приходить в себя, хотя дикая слабость всё ещё приковывала к кровати, а грудь раздирал сухой, выматывающий кашель. Время от времени приходилось припадать к маске и жадно дышать чистым кислородом из баллона, чтобы хоть немного ослабить спазмы в лёгких.

Андрей к утру тоже сполз с дивана. Жаропонижающие и поставленная с грехом пополам капельница сделала своё дело, но выглядел он паршиво — серый, осунувшийся, с запавшими глазами.

— Игорь, я такой заразы ещё ни разу в жизни не ловил, — прохрипел он, тяжело оседая в кресле. — Будто по мне проехалась вся сборная по американскому футболу... Ломает всё подряд: и кости, и мясо. Я вообще не представлял, что бывает такая дрянь.

— Теперь ты понимаешь, что могло бы быть с Алисой и Ваней, попади они под эту волну? — тихо спросил я.

Андрей ничего не ответил. Он лишь молча кивнул, взялся за пластиковый тубус и натянул на лицо кислородную маску, жадно сделав глубокий вдох.

Полина почти всё время спала. Я периодически поднимался, пересиливая кружащуюся голову, подходил к ней и проверял пульс. Слава богу, кроме дикой усталости, организм держал удар: температура спала, она даже смогла немного поесть и выпить горячего чаю.

А на экранах мониторов тем временем разворачивалось настоящее финансовое побоище. Утро 25 февраля окончательно доказало: вчерашний завал не был случайной коррекцией. Эпидемия стремительно накрывала Европу, а американские чиновники из CDC впервые открыто признали неизбежное: вирус уже внутри страны, и гражданам пора готовиться к жестким сбоям в привычном укладе жизни.