Уолл-стрит услышала это мгновенно. Индекс S&P 500 открылся на 3238,94, безнадёжно попытался зацепиться за уровень, а затем провалился в пике и зафиксировал закрытие на 3128,21. Ещё минус три процента за одни сутки. Всего за четыре торговых дня от исторического максимума рынка испарилось больше семи процентов капитализации, а индекс страха VIX взлетел с 25 до почти 28 пунктов.

Наша шортовая пятёрка — Royal Caribbean, Carnival, United Airlines, Marriott и MGM — продолжала отвесно лететь вниз. Рынок больше не спорил о рисках, он просто панически сбрасывал всё, что было связано с путешествиями и сервисом.

Но самый красивый фокус происходил на соседнем мониторе. Акции Alpha Pro Tech, крошечного производителя защитных масок, куда мы точечно влили деньги, превращались в одну из самых горячих бумаг Америки. Ещё 24 февраля акция торговалась по $7,14, а уже 25 февраля за неё дрались по $10,00 — почти +40% чистой прибыли за день. Пять дней назад она никому не была нужна по пять долларов, а теперь рынок сгребал её любыми объёмами.

Я сделал глоток из кислородной маски, посмотрел на красную реку котировок и понял: старый мир рушится точно по нашему графику.

На телефон Джона младшего мы не отвечали .Просто отсылали котировки и прибыль, каждый раз отмечая что он с этого получает только десять процетов

26 февраля. Среда

Мы с Полиной уже начали перебираться на ноги. Двигались по номеру, конечно, словно два обессилевших зомби — лихорадка потихоньку отступала, оставляя за собой лишь гудящую слабость в мышцах и туман в голове.

В какой-то момент бросить всё, закрыть ноутбук, сгрести её в охапку и просто полежать вместе за просмотром какого-нибудь старого фильма стало единственным непреодолимым желанием. Как ни странно, при полной потере обоняния и вкуса ко всей нормальной еде, единственный продукт, который мы оба отчётливо чувствовали, был киви. Их резкий, сочный, пронизывающий кисло-сладкий вкус каким-то чудом пробивал нашу глухую аносмию. Мы поглощали их буквально тоннами, вычерпывая мякоть ложками прямо из кожицы. Этот яркий вкус возвращал к жизни и одновременно служил постоянным напоминанием: вирус уже глубоко внутри нас.

В эти часы между капельницами, кислородным баллоном и мониторами наши отношения с Полей словно перешагнули важную черту. Это перестало быть просто служебным романом или союзом двух близких людей. В том, как она бескомпромиссно отказалась уходить, как меняла мне компрессы и молча делила со мной этот лихорадочный бред, проявилась глубинная, абсолютная преданность. Лежать вполглаза у экрана, чувствовать её тепло под одним пледом и слышать ровное дыхание — в этом звенящем от тревоги номере заново формировался наш собственный тихий микромир, который нам предстоит защищать.

А за стенами отеля новостная лента становилась хуже с каждым часом.

В Европе число заболевших росло по экспоненте. В США зарегистрировали случай, который эпидемиологи вскоре назовут первым подтверждённым примером скрытой передачи вируса внутри страны — без поездок в Китай и без контакта с известными инфицированными. Германия официально предупредила граждан о неизбежности масштабной эпидемии.

Но рынок утром всё ещё пытался брыкаться и показать зубы. S&P 500 открылся на 3139,90 и на волне попыток откупа поднялся до 3182,51. На несколько часов быкам могло показаться, что паника закончилась, худшее позади и дно нащупано.

Потом покупателей снова жестоко смяли.

К концу сессии индекс провалился и зафиксировал закрытие на 3116,39.Еще 2,5 процента Ещё один залитый красным день. Индекс страха VIX упрямо держался возле 27,6.

Я перевёл взгляд на соседний монитор, где пульсировала котировка Alpha Pro Tech.

$12,39. Ещё +24% за одни сутки.

Теперь компания стояла уже более чем вдвое дороже, чем 21 февраля, когда мы впервые начали заходить в её активы.

Но эта цифра была важна не просто сама по себе. Суть заключалась в глубоком подтексте: биржевой хаос окончательно сформировал вектор. Рынок одновременно судорожно продавал компании, полностью зависимые от путешествий и массовых скоплений людей, и в панической эйфории скупал производителя защитных масок.

Это были две стороны одной и той же сделки. И мы держали в руках обе.

27 февраля. Четверг

Андрей выкарабкивался быстрее нас.

Сказалось возраст и спортивное прошлое

Сухой кашель у него сошёл на нет за двое суток.Только покашливал, К среде он уже сидел за столом, а в четверг с утра сам поехал в свой офис — на два часа, в маске, но поехал.

Я в это время по-прежнему выворачивал лёгкие наизнанку и время от времени прикладывался к кислородной маске.

Пятьдесят один год — это, оказывается, не то же самое, что тридцать шесть. Кто бы мог подумать.

—

А Полина почувствовала себя прекрасно.

И, поняв, что худшее позади, немедленно взяла нас обоих под тотальную опеку.

Она вставала первой.

Выгнав медсестру которая откровенно дрыхла по ночам, Я открывал глаза и видел всегла теплое питье и вкусняшки,.

Она сама ещё была слабая — её пошатыло, я видел, как она один раз опёрлась о косяк и постояла, — но вставала первой и ложилась последней.

Она завела лист.

Обычный лист бумаги, приклеенный скотчем к стене у кровати. На нём — расписание: что, когда, кому.

Она вычёркивала карандашом каждый пункт. Если я говорил «потом», она молча стояла рядом, пока я не выпью.

Я двадцать лет никого не слушался. А тут слушался, потому что спорить было дороже.

Она заставляла есть.

Это было самое тяжёлое, потому что вкуса не было ни у меня, ни у Андрея, и еда для нас превратилась в работу.

Она поняла это на второй день и перестала уговаривать. Просто ставила тарелку и садилась напротив со своей.

Сидела и ела. Молча. И ты, глядя на неё, начинал есть тоже.

Она привезла киви.

Она проветривала комнату, пока мы ворчали, что холодно.

Заставляла менять бельё персонал .Ругалась со мной насчет моей работы на ноут буке, и в двух случаях из трёх выигрывала — просто уносила ноутбук в другую комнату и садилась на него сверху.

И при этом каждый вечер она звонила матери и говорила, что у неё всё прекрасно.

Я слышал эти разговоры через дверь. Голос был весёлый, лёгкий, ни единой ноты усталости.

Она врала своей матери каждый вечер ради того, чтобы та не беспокоилась.

—

И вот главное.

За четыре дня она ни разу, ни единого раза ничего не попросила.

Ни для себя, ни для матери, ни на будущее. Ни намёка, ни полунамёка.

За последние двадцать лет за мной ухаживали исключительно люди, которым за это платили. Хорошие люди, профессиональные, вежливые.

И был ещё один человек, который делал это не за деньги, — моя жена. Но это было давно.

Я лежал и грелся.

Именно грелся, другого слова нет. Как греется человек, который несколько лет прожил в холодной комнате и наконец нашёл батарею.

А второй рукой я в это время считал дни.

Вот в чём штука.

Я знал дату.

Не точную — точной я не помнил. Но знал, что в середине марта закроют небо. Что сначала прикроют Европу, потом всё остальное, и что это произойдёт быстро, за считаные дни, и без предупреждения.

Значит, у меня оставалось две недели. Может, чуть больше.

А потом я улетаю в Москву — к беременной дочери, к внуку, к девочкам, в дом, который для этого и строился.

А она остаётся здесь.

И вот я лежал, ел её киви с чайной ложки и каждое утро просыпался с одной и той же мыслью.

Тринадцать.

Двенадцать.

Одиннадцать.

Есть особая мерзость в том, чтобы точно знать срок.

Люди обычно живут, не зная. Им кажется, что впереди много, и они не берегут ни одного дня — они у них все одинаковые.