Путём несложных подсчётов я понял: потратив в ресторане сумму, на которую в девяносто первом можно было купить автомобиль, я получил лишь неловкость. А сорок долларов уличной еде вернули мне живых, смеющихся детей.

В бутике на Вустер-стрит, где серая футболка из банального хлопка стоила почти пятьсот долларов под соусом «архитектуры кроя», девчонки окончательно доказали, что выросли. Я был готов купить им всё, что угодно — исполнить традиционный отцовский откуп. Но они просто посмотрели на ценники, покрутили пальцем у виска и вывели меня на улицу. Ребёнок берёт всё, до чего может дотянуться, просто потому что дают. Взрослый сопоставляет ценность и цену. Они сделали это за десять секунд, без моих душных лекций по экономике.

С театром, правда, вышло иначе. Моё авторитарное «вечером мы идём на Бродвей» встретило синхронное: «Пап, мы к девчонкам». Я уже готов был закипеть по привычной схеме, но дома меня перехватила Алиса. Она взяла моё лицо в свои ладони — как делала с четырёх лет — и ласково сказала: «Пап, выдохни. Я сама их отвезу и заберу. Ты вырастил умных девочек, попробуй им довериться».

В итоге на Бродвей мы пошли вдвоём с Алисой.

Спектакль «Come From Away» о событиях одиннадцатого сентября — когда тридцать восемь трансатлантических лайнеров принудительно посадили в крошечном городке на Ньюфаундленде — попал в меня с физической болью. Семь тысяч чужаков, свалившихся на голому горожан, и люди, которые просто открыли двери своих домов, отдавая всё, что имели, ничего не зная наперёд.

Я сидел в темноте зала и думал про свой дом на Истре. Через два месяца небо закроется снова — по всему миру. А я уже составил список из одиннадцати фамилий, построил бетонный забор и приготовил глухую оборону. Разница между жителями Ньюфаундленда и мной была жестокой: они приняли всех, а я закрыл ворота перед всем миром, спасая только своих.

Алиса плакала со в конце спектакля, тихо вытирая слёзы и крепко сжимая мою ладонь. Мне пятьдесят один год, за плечами две жизни, дефолты и жесткие войны за бизнес. Я разучился плакать еще в девяностых. Но сидеть рядом с беременной взрослой дочерью, пока она держит тебя за руку в полутьме театра, оказалось тяжелее любых финансовых крахов.

Потом мы шли пешком по ночному Нью-Йорку. С Алисой мне всегда было легко — те первые пять лет её жизни, когда мы были только вдвоём, намертво спаяли нас в нечто большее, чем обычные отношения отца и дочери.

— Пап, я всё понимаю, — тихо сказала она, глядя под ноги. — Ты приехал не просто соскучившись. Андрей весь день сидит в отчётах, которые до этого месяц не открывал. Я не буду выпытывать. Ты сам скажешь, когда решишь.

Она не давила. Она никогда не давила — просто давала понять, что видит всё насквозь, и оставляла тебя с этим знанием.

Я смотрел на мокрый асфальт Манхэттена и понимал: вот этот тихий вечер с дочерью под холодным небом — и был тот самый единственный вечер, ради которого мне стоило перелететь океан.

Девчонок Алиса привезла в половине одиннадцатого, как обещала.

Обе живые, целые, довольные, обе тут же полезли в холодильник. Настя рассказала мне, как прошёл их вечер, в таких подробностях, что через минуту я знал про эту Мию и её сестру больше, чем про некоторых своих партнёров.

Аня прошла мимо, взяла яблоко, посмотрела на меня и спросила:

— Ну как театр?

— Хорошо, — сказал я.

— Плакал?

— Нет.

— Ага, — сказала Аня и ушла к себе.

Я потянулся на кровати, хрустнув затекшей спиной, и взглянул на экран телефона.

Десять утра.

Чёрт. Алиса меня прибьёт.

Я набрал её номер мгновенно, даже не успев толком спустить ноги на пол. Трубку сняли на втором гудке.

— И где ты был? — голос дочери звучал не просто строго, а с той особенной, металлической прохладой, с какой мать обычно отчитывает провинившегося подростка.

— Алис, ну я же звонил тебе вчера, — попытался зайти с козырей я. — Предупреждал, что задерживаюсь.

— Пап! — отрезала она. — «Задерживаюсь» и «не пришёл ночевать» — это две гигантские разницы!

— Лисёнок, ну ты себя-то вспомни, — усмехнулся я в трубку, пытаясь сбить её праведный пыл. — Помнишь, ты в своё время сказала, что идешь ночевать к Насте, а сама рванула к…

— Папа! — перебила она с нажимом. — Мне тогда было семнадцать! А тебе — пятьдесят один!

— Не вижу принципиальной разницы, — невозмутимо парировал я.

— Пап…

— Извини, лисёнок, — уже мягче произнёс я. — Я честно хотел скинуть тебе эсэмэску, но просто вылетело из головы.

— Пап, я не спала всю ночь, — вздохнула Алиса, и за упреком пробилась настоящая, выматывающая тревога. — И ты понимаешь, что мама…

— Алис, — мягко, но не допускающим возражений тоном перебил я. — Давай я сам всё решу. Я люблю тебя, но это моё дело.

В трубке повисла короткая пауза. Алиса тяжело выдохнула, сдавая позиции:

— Хорошо, пап. Когда ты придешь?

— Скоро, лисёнок. И… извини. В следующий раз буду предупреждать заранее.

— В следующий раз?! — воскликнула Алиса, задыхаясь от искреннего возмущения.

Но я только улыбнулся и заблокировал телефон.

Из ванной, наполнив номер легким влажным паром и тонким ароматом дорогого геля для душа, вышла Паулина. На ней было лишь белое отельное полотенце, мгновенно сбивавшее мысли с толку своей контрастностью на фоне её гладкой кожи.

Я откинулся на подушки и невольно улыбнулся.

— Что? — спросила она, поймав мой довольный взгляд.

— Ничего. Просто ты с твоей кожей в этом белом полотенце… — я неопределенно покрутил рукой в воздухе, подбирая слово. — Потрясающе выглядишь.

— С кем ты сейчас разговаривал? Я помешала? — спросила она, пытаясь распутать пальцами густые влажные волосы и затянуть их на затылке в тугой узел.

От взмаха рук полотенце ненавязчиво пошло вниз, медленно сползая по гладким плечам и слегка оголяя грудь, но Паулина этого как будто даже не заметила.

— Дочка, — я поднялся с кровати и начал одеваться, натягивая свежую рубашку.

— Алиса?

— Ага. В устраивающем допросе с пристрастием.

Паулина на секунду замерла, опустив руки, и посмотрела на меня очень серьезно:

— Странно всё-таки… — она качнула головой, разглядывая меня с лёгким, оценивающим прищуром. — Ты выглядишь так молодо, а у тебя уже совсем взрослая дочь.

— Мне было чуть больше двадцати, когда она родилась, — ответил я, затягивая кожаный ремень на брюках.

— А, ну тогда понятно, — Паулина мягко улыбнулась своим мыслям. — И сколько ей сейчас? Двадцать три?

Я оторвался от пуговиц на манжете, заглянул ей в глаза и едва заметно улыбнулся:

— Алисе тридцать.

Паулина буквально застыла с расчёской в руках. Белое полотенце совсем соскользнуло с её плеча, но она даже не обратила на это внимания, с нескрываемым шоком переводя взгляд с моих плеч на лицо.

— Тебе… пятьдесят?! — ошарашенно переспросила она, будто прямо сейчас пыталась заново пересобрать в голове нескладывающийся пазл.

— Господи… — Паулина испуганно прикрыла рот ладонью. — Если Алиса узнает, она меня просто убьёт!

— Да ладно тебе, — я с улыбкой качнул головой, надевая пиджак. — Алиса — просто жена одного из твоих боссов. С чего ей тебя убивать?

— Ты ничего не понимаешь, — она обречённо покачала головой, нервно поправляя влажное полотенце. — Она не просто жена. Она магнетически, сумасшедше красива. И ладно Андрей на неё буквально молится — даже Джон-младший готов вывернуться наизнанку и выполнить любую её просьбу! Один раз — это было ещё до меня — Алиса зашла в кабинет и увидела, как одна из секретарей строит глазки её мужу. Через час эта девица уже не работала у нас. Её уволили без разговоров!

— Алиса не могла такое сделать, — нахмурился я, с трудом узнавая в этом описании свою мягкую, сдержанную дочь. — Это на неё совсем не похоже.

— Ты просто её не знаешь! — горячо возразила Паулина, сделав шаг ко мне. — Она не устраивает скандалов. Она просто… завораживает. От неё исходит такая сила, что спорить с ней никто даже не пытается.