— Процентом? — повторил я с ухмылкой и медленно повернулся к зятю. — Слышишь? Премируют тебя!

Я сделал шаг к Андрею и без какого-либо перехода, жёстко и чеканно, перешёл на русский:

— Ты будешь тут пахать без сна и отдыха, сгорать дотла и рисковать будущим, здоровьем и жизнью моей беременной дочери, пока эти сытые господа перекладывают бумажки, а тебя за это просто «премируют»?!

Они не поняли ни слова, но то, с каким ледяным тоном я раздалбывал этого рослого медведя, и то, как Андрей виновато молчал, вжав голову в плечи, говорило само за себя: я озвучивал вещи крайне неприятные. В кабинете стало слышно, как тяжело и суетливо дышит Джон-младший, окончательно растерявший всю свою спесь.

Я медленно перевёл взгляд с зятя на него. Моё лицо мгновенно разгладилось, а жесткая ярость уступила место мягкой, но оттого ещё более опасной улыбке Чеширского кота.

— Скажи мне, Джон, — с легкой иронией спросил я, свободно переходя обратно на английский. — А чем ты сам в последнее время занят? Куда твои гениальные аналитики упаковывают ну хотя бы несколько миллионов? И главное... что из всего этого, у тебя выстрелило

Джон-младший тяжело вздохнул, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. — У нас сбалансированная структура, — негромко ответил он, избегая встречать мой прямой взгляд. — Коммерческая недвижимость, корпоративные облигации с высшим рейтингом, технологический сектор, логистика, акции европейских авиаперевозчиков и круизных гигантов... Это надежные, проверенные временем инструменты.

— Джон, — я сбросил улыбку и сфокусировался на младшем. — Чем ты конкретно сейчас занят? Что ты сделал?

Младший замялся, затравленно оглядываясь по сторонам. Я бросил быстрый взгляд на его отца. Старик кивнул — тяжело, властно, без единой капли сочувствия к сыну: «Отвечай».

— Я... я вложился в шорт по одной акции, — сбивчиво забормотал Джон-младший, отступая на полшага. — Она вот-вот должна пойти вниз! Она же чистая пустышка, у неё нет реальных активов, и...

— И сколько ты уже на ней потерял? — тихо перебил я.

Щека у младшего нервно дёрнулась. На лощёном лице проступила легкая испарина.

— Отец, да отстаньте от меня! — не выдержал он, сорвавшись на визгливые ноты и поворачиваясь к старшему. — Ну... мы всё выверили! Мы решили это со Стивом...

— А Стив, я так понимаю, твой дружок? — спросил я очень тихо.

Судя по тому, как мгновенно потух его взгляд и как он вжал голову в плечи, это было именно так. Вся его спесь про «мандаты, лимиты и комитеты по рискам» только что рассеялась без следа. Обычная банальная глупость сынка богатого папы, утянувшая деньги фонда в чужую ловушку по наводке приятеля.

— Это случайно не Virgin Galactic Holdings? Космический туризм? — с ровной, ледяной усмешкой спросил я.

— Да… — с трудом выдавил Джон-младший, окончательно теряя цвет лица.

— Андрей, покажи-ка мою распечатку, — скомандовал я.

— Игорь… — Андрей вдруг вспыхнул и тихо заговорил по-русски, чтобы старший и младший ничего не поняли: — Это нечестно! Ты же знал!

— Я-то знал, — так же по-русски, отрезал я, — и именно поэтому полез туда осторожно пятьюстами тысячами! А этот идиот ухнул несколько миллионов — и понятия не имел, во что влезает! Давай распечатку.

Андрей молча сунул руку в папку и вытащил распечатанный график с прибылей,.

Я взял листы и со звонким щелчком бросил их на полированный стол прямо перед Джоном-старшим.

— Посмотри на эти цифры, Джон, — сказал я уже по-английски, нависая над столом. — Твой гениальный наследник зашёл в шорт по бумаге с потенциалом взрывного роста не на два миллиона. Он открыл позицию я так думаю на пятьдесят миллионов долларов. С плечом.

Сколько убыток Джон?

Сколько Джон?- прохрипел Джон старший

-Два миллиона-буркнул он

Два миллиона — это не убыток, это только первая капля крови,- усмехнулся я -А вот это — моя распечатка, где я заработал на том что был уверен что она подрастет, два миллиона.

В кабинете наступила тишина, в которой слышно было только судорожное, сиплое дыхание Джона-младшего.

Старший Джон медленно взял распечатку. Его глаза бегали по строчкам отчёта, и с каждой секундой лицо старика становилось всё более серым, приобретая оттенок мокрого гранита за окном.

— Пятьдесят… миллионов… — шёпотом проговорил старик, и в этом шёпоте прозвучало не просто разочарование, а приговор. Он медленно поднял глаза на сына. — Ты поставил четверть ликвида фонда на шорт сверх волатильного космического стартапа? По совету Стива?

— Отец, но фундаментально они пустышка! — сорвался на фальцет младший, отступая к самой двери. — Бумага должна была упасть!И нет я поставил 36

— Бумага никому ничего не должна, — перебил я его и, повернувшись к старику, добавил: — Это ещё раз говорит о том, что мы видим то, что хотим видеть. Извини, Джон, но мне надо идти.

Я встал и пошёл на выход.

Дождь кончился, город стоял в той серой мороси, когда фонари уже горят, а темно ещё не стало.

Я не стал брать такси. Пошёл пешком.

—

Мне было грустно.

Не из-за разговора — разговор прошёл ровно так, как я планировал, даже лучше. Грустно было из-за другого.

Из-за того, что на свете бывают такие люди, как Джон-младший.

Я на него не злился. Злиться на него — всё равно что злиться на погоду. Он не подлец и не дурак, он вполне прилично соображает, и фонд под ним, надо признать, не разваливается.

Просто он пустой.

Знаете, как это получается? Очень просто, Отец приезжает ни с чем, работает сорок лет, строит из ничего целое здание — и всю дорогу говорит себе одно и то же: пусть у сына будет всё, чего не было у меня.

И у сына всё есть.

У него никогда не было той ямы, где стоял отец девятнадцатого октября. Не было ночи, когда ты не знаешь, чем платить людям в понедельник. Не было ни одного дня, когда бы он что-нибудь по-настоящему терял.

А человека делает не то, что он получил. Человека делает то, что он выдержал.

Отец дал ему всё, кроме единственного, что могло из него сделать мужчину, — возможности упасть.

И теперь этот сын стоит за отцовским креслом с выпяченной грудью и рассказывает мне, чего в приличных фондах не делают.

Причём он ведь уверен, что всего добился сам.

Они всегда уверены. Я знаю несколько таких — из наших, московских, — и у них у всех одинаково устроена голова. Отец дал старт, отец дал связи, отец дал первые деньги и подстелил в тех местах, о которых сын даже не узнал. А сын к сорока годам искренне помнит, что папа только «немного помог на первом этапе».

Он не врёт. Он правда так помнит.

Человек вообще устроен так, чтобы помнить себя героем своей биографии. Иначе с этой биографией не проживёшь.

—

А старика мне было жалко.

Вот это чувство меня и удивило.

Час назад я его методично разбирал по костям, вспоминая ему тридцать три года, и не чувствовал ничего, кроме злости. А теперь шёл по мокрому Манхэттену и жалел.

Восемьдесят лет..

Сорок лет он строил контору, чтобы оставить её сыну. Он её оставит. И года через три-четыре, максимум пять, всё это тихо съедут в никуда — не разворуют, не разорят, просто медленно спустят, потому что человеку за креслом не хватает ровно одной вещи, а именно характера

И он это знает.

Вот что самое паршивое. Он давно это знает. Восьмидесятилетний мужик, всю жизнь смотревший на цифры, не может не видеть очевидного.

Знает — и всё равно оставит. Потому что сын.

Я бы сделал так же.

Я шёл и думал про своих.

Плохая привычка: смотришь на чужую семью и немедленно примеряешь на свою.

Алиса — не пропадёт. Тут я спокоен: она отказалась от моих денег дважды

Андрей — не пропадёт тем более. Он сегодня, между прочим, отказался предать своих вкладчиков, зная, что теряет. Дорого ему это встанет, но это его собственный хребет, а не мой.