Он молчал.

— Когда ты пошёл за мной?

— Через полгода, — сказал Джон.

— Через полгода. И сколько ты за эти полгода недобрал?

Он поморщился.

— Джон.

— Около ста процентов, — сказал он. — я опоздал на сто процентов.

— Но в выигрыше ты всё равно остался.

Кивок.

Я подождал секунду и пошёл дальше.

— Две тысячи четырнадцатый. Осень. Андрей начинает шортить нефть.

Он поднял на меня глаза.

Медленно. И в этих глазах впервые за весь разговор появилось что-то помимо усталости.

— Это тоже ты?

— Я.

Он смотрел на меня секунды три.

— Скажи мне честно, Джон, — сказал я. — Сколько вы тогда подняли на том, что нефть сложилась вдвое?

Он усмехнулся.

— Двести.

— Двести миллионов, — повторил я. — Хорошо.

— Но, — сказал он и поднял палец, — твоего зятя партнёром сделал я. Я его поднял. Я дал ему кресло.

— Ты сделал его младшим партнёром, — сказал я.

— И что?

— А он в тот же год принёс в пять раз больше, чем стоило это кресло. И эти деньги, между прочим, до сих пор крутятся у тебя, а не у него.

Он резко поднял руку. — Хватит.

Впервые за весь разговор он повысил голос.

— Что ты хочешь этим сказать? Что это всё ты? Что за тридцать три года я не сделал ни одного самостоятельного движения? Что вся эта контора, все эти люди внизу, всё, что здесь построено, — это ты?

Он подался вперёд.

— Игорь, я работал. Каждый день. Сорок лет. Я вставал в пять утра, когда ты ещё в школу ходил.

Я дал ему договорить.

Потом покачал головой.

— Нет, Джон. Я хочу сказать совсем не это.

— А что?

Я помолчал.

— Я хочу сказать, что ты звонил мне каждое Рождество тридцать три года подряд не потому, что ты помнил меня

Он замер.

— А потому, что боялся, что я уйду к другому брокеру.

В кабинете стало очень тихо.

Он сидел неподвижно. Смотрел не на меня — куда-то в сторону окна, где висело серое небо.

Я не стал ничего добавлять. Здесь вообще нельзя было ничего добавлять: любое лишнее слово превратило бы это в оскорбление, а мне не нужно было его оскорблять. Мне нужно было, чтобы он это услышал.

Прошло, наверное, полминуты.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он наконец.

— Что?

— Что это действительно так

— Так какого чёрта ты сейчас рассказываешь мне про биржу и объясняешь, что такое риски, — тихо, проговорил я, — если как минимум половина всего, что ты выстроил, было сделано благодаря тому, что ты тупо ловил от меня инсайд?

Он молчал, уставившись в ковёр. На его щеках выступали темные, неровные пятна. Всё его великое прошлое, тщательно задрапированное легендами о собственном финансовом гении и строгом следовании правилам, только что треснуло прямо у него на глазах.

— Ладно, Джон, — я вздохнул, роняя паузу. — Я не хотел тебя обидеть. Пожалуй, я пойду.

Я поднялся с кресла, сдержанно одёрнул полы пиджака и сделал полшага к выходу.

— Нет, Игорь, нет! — Джон почти выскочил из своего кожаного трона, вытянув руку вперед. В его голосе проскочила отчаянная, почти детская просьба. — Извини меня. Давай продолжим. Так друзья не заканчивают. Давай… давай я сейчас позову Джона-младшего и Андрея, и мы всё переиграем. Мы договоримся, слышишь?

Я выдержал паузу — ровно такую, чтобы он до капли прочувствовал цену своей минуты слабости, — после чего скупо пожал плечами и неспешно опустился обратно в кресло.

Джон вытер ладонью лоб, потянулся к панели селектора и нажал клавишу:

— Паулина. Позови, пожалуйста, Джона-младшего. И Андрея. Пусть немедленно зайдут в кабинет.

Андрей вошёл первым.

Глаз не поднимает. Сел с краю, стал рассматривать ковёр.

Выставить партнёра и зятя за дверь, пока старшие решают его вопрос, — ход жёсткий. Зато спесь сняло начисто.

Джон-младший вплыл.

От отца в нём не было ничего. Ни породы, ни выправки. Невысокий, брюшко, которое пиджак подчёркивал, узкие плечи, короткая шея, быстрые глазки..

Встал за отцовским креслом. Руки за спину, грудь вперёд.

— Отец, ты вызывал?

Да . Сын- это Игорь Пахомов

На меня — беглый взгляд. Пренебрежительный

А да тесть Андрея.

К сожалению мы вынуждены Вас огорчить.Ваше предложение не премлемо, и он заговорил

Все те же

Риск-менеджмент. Мандат. Декларация. Комитет. Аудит.

Рынок на исторических максимумах, экономика в отличной форме. Разворачиваться против всего рынка на чьём-то предчувствии — не смелость, а безответственность. Репутация, которую отец строил сорок лет.

— Так никто не делает.

Второй раз он сказал это, глядя мне в лицо.

Наконец он выдохся.

— Джон. Сколько у фонда под управлением?

— Простите?

— Сколько вы держите.

Глазки метнулись к отцу и обратно.

— Я не уполномочен обсуждать это с... посторонними.

Старик, не поворачивая головы:

— Говори.

Он покраснел— Около миллиарда.

— Крупные вкладчики есть?

— Есть.

— Сколько?

— Трое.

— По сколько?

— По двести.

Шестьсот миллионов из ярда. В трёх руках.

— Плохой квартал. Что они сделают?

Тишина.

— Джон.

— Выйдут.

— Все трое?

— Скорее всего.

— И что тогда останется от фонда?

Он не ответил.

Стоял за креслом отца, держал грудь колесом и молчал.

Двадцать минут он объяснял мне, как устроен его фонд.

Полторы минуты понадобилось, чтобы выясни я

Я встал.

— Джон, — сказал я, — ты только что объяснял мне про мандаты, комитет по рискам и репутацию. Всё правильно. Всё абсолютно верно.

Только у тебя нет фонда.

У тебя есть три человека.

Я подошёл к окну и повернулся к ним.

— Миллиард под управлением — это красивая цифра для сайта. По факту шестьдесят процентов ваших денег принадлежат троим людям, которые уйдут в ту же неделю, когда они не получат свои дивиденды. Ваш комитет по рискам, ваш аудит и ваша декларация к этому решению не имеют ни малейшего отношения. Ни один из них не позвонит в комитет. Они позвонят своему помощнику и скажут: выводи.

Младший открыл рот.

— И вот теперь главное, — сказал я, не дав ему вставить ни слова. — Через несколько недель им станет очень неуютно. Всем троим. Одновременно.

Я посмотрел на старика.

Он сидел неподвижно, но смотрел уже не в окно.

Он смотрел на меня, и в глазах у него было выражение, которого не было в этой комнате ни разу за весь день: он считал.

Джон, — сказал я ему. — Вот она, причина, которая не даёт тебе развернуть корабль.

— Хорошо, — я снова повернулся к младшему. — Допустим, случилось страшное, и трое крупных вкладчиков вышли из фонда. Но вот он, — я ткнул пальцем в сторону Андрея, — принесёт вам, ну, допустим, триста миллионов и без этих троих?

Ну… фонд будет в проигрыше по количеству капитала... — неохотно процедил младший, на секунду растеряв свою спесь.

— Джон, перестань пороть ерунду! — неожиданно сорвался Джон-старший, выходя из себя и поворачиваясь к сыну.

. — Мы наконец-то сможем действовать так, как должны, а не в угоду твоим дружкам! Вернее, их папочкам!

Младший от такого отпора буквально поперхнулся, на секунду захлебнувшись воздухом,. Его надутые щёки мгновенно опали, а масляные глазки забегали ещё суетливее, перескакивая с взбешённого отца на меня и обратно на молчаливого Андрея.

— Отец, ты чего? — забормотал он, отступая на шаг и безуспешно пытаясь вернуть прежний пафосный тон. — Я же просто… Мы же о репутации компании говорим! О правилах!

— И что получит Андрей из этого? — прямо спросил я, перебиваям его.

— Ну… он уже партнёр, — снова попытался оправдаться Джон-младший, натягивая на лицо деловую мину. — И по итогам закрытия позиций мы его премируем. Хорошим процентом.