Чёрт, куда они могли рвануть?! И чей это джип?!

Ледяной страх с новой силой охватил сердце. Они уехали добровольно, но с кем?!

Я сорвался с места и на пределе возможностей рванул наверх, в их детскую комнату, надеясь найти хоть какую-то зацепку. Вбежал внутрь — в комнате девчонок стояла Полина. Она застыла посередине помещения, и её руках вырванный из тетради листок бумаги.

— Игорь... — едва слышно прошептала она, — Смотри...

Я подскочил к ней, выхватил листок. На нём торопливым, размашистым почерком Ани было набросано всего несколько строчек:

«Папа,! Мама три дня не отвечает на звонки. Мы к ней, не волнуйтесь! Доедем, проверим, что с ней, и сразу назад».

Андрей! Сергей! Срочно ключи от нашего внедорожника! Мы едем за ними прямо сейчас!— твёрдо отрезал я, поворачиваясь к выходу. —

— Стой, Игорь, нельзя! — Андрей выскочил из серверной и едва не сбил меня в дверях. — Ты не можешь просто так выехать на трассу! Нужен электронный пропуск, без него нас на первом же посту ДПС тормознут!

— Что?! — я развернулся к нему, свирепея на глазах. — Какой пропуск?! Какие посты?!

— Карантинные! — быстро зачастил Андрей, нервно водя пальцем по экрану смартфона. — Ввели цифровые разрешения на передвижение. Нужно прямо сейчас через интернет подавать заявку, объяснять экстренную причину. Система тупит, но по идее автоматическое решение приходит быстро. Поехать без пропуска — значит наглухо встать на первой же развязке и потерять два часа на разборки с полицией!

— Чёрт... — я сжал кулаки. — Андрей, делай заявку прямо сейчас! Указывай всё что угодно — угроза жизни, семейный форс-мажор!

Я на ходу сдёрнул со стены ключи, мозг уже работал на пределе возможностей, просчитывая варианты:

— Значит так. Поедем двумя маршрутами. Вы загружаетесь в тяжёлый джип с кузовом, берёте тросы, инструмент и пропуск, как только Андрей его пробьёт.. А я рвану прямо сейчас на мотоцикле.

В холле наступила гробовая тишина.

— Игорь... — Сергей медленно поднял на меня глаза, и в его взгляде читался шок. — Ночь на дворе. На улице минус Встречный ледяной ветер, снежная крупа! Ты с ума сошёл?! Какой мотоцикл?! Ты же застрянешь в первом же сугробе или убьёшься на гололёде!

— Сергей, не влезай! — рявкнул я так, что Полина вздрогнула и прижала ладонь к губам.

Я выхватил телефон из кармана, тыча экраном прямо в лицо Сергею:

— Я только что набрал её! Телефон мёртв! Никаких гудков, сразу «абонент недоступен»! .

Я не договорил, да и не нужно было.

— На байке я пройду любые пробки по меж рядке и срежу через просёлки и лесные просеки вдоль шоссе, где нет никаких постов ДПС и кордонов, — жестко чеканя каждое слово, закончил я. — Сергей, заводи джип. Андрей, пробивай пропуск. Время пошло.

Мотоцикл стоял в дальнем углу гаража под чехлом с октября. Тяжёлый, литровый, серьёзный аппарат, который я купил пару лет назад с той дурацкой мыслью, которая бывает у мужиков в этом возрасте: вот теперь-то и поживу.

Пожить на нём я успел ровно три раза, и все три до ближайшей заправки и обратно.

Он завёлся со второго раза. Я натянул зимнюю куртку поверх свитера, вторые перчатки поверх первых.

Полина пришла в гараж следом. Ничего не сказала, сняла с себя шарф и замотала мне шею, туго, в два оборота, как заматывают ребёнка перед школой. Потом посмотрела в глаза и сказала по-английски три слова:

.— Bring them back, Верни их

– Полин я…

Все правильно, ты должен, ты Chèf fanmi -глава семьи - она поцеловала меня

Серёга, не глядя на меня, сунул мне свою балаклаву. Она пахла серегиным ужасным одеколоном. Я натянул её под шлем и не стал ничего говорить.

Серёга открыл ворота, и я выехал.

Первые десять минут было просто холодно.

Потом стало по-настоящему.

При минус трёх на ста сорока в час ветер делает с тобой то же, что минус двадцать пять делает с человеком, который просто стоит. Только тот может спрятать руки в карманы. Холод шёл не снаружи. Он шёл внутрь, через рукава, через воротник, через швы, находил каждую щель и заходил в неё, как вода в трюм. Через двадцать минут я перестал чувствовать пальцы на руле. Через тридцать — колени.

Холодный ветер с кусками жижи с машин бил в визор, как песок в лобовое. Визор запотевал изнутри от дыхания, и приходилось его чуть приоткрывать, и тогда крупа летела в лицо.

Дорога была чёрная, мокрая, и там, где на ней блестело,. Мотоцикл весит больше двухсот килограммов. На мокром шоссе это не транспорт, это двести с лишним килограммов, которые летят туда, куда им хочется, вместе с тобой.

В голове вместе с километрами крутилась как вихри мысли

. Что там. Почему три дня никто не отвечает.

Заболела. Лежит одна, или не одна, с температурой, без сил взять телефон. Влад со своим «слухи сильно преувеличены». А теперь в эту квартиру, к больному человеку, едут две мои семнадцатилетние дочери. Прямо внутрь того самого, от чего я строил стены, копил запасы и держал генератор.

Весь ковчег, все мои расчёты, два года автономности — и через одну незапертую калитку всё ушло в лес.

Хорошая работа, Игорь. Инженер.

. Я знаю, как выглядит человек, у которого садятся лёгкие. Не по телевизору, а вблизи, в три часа ночи, когда монитор начинает пищать не переставая,а человек чувствует себя как в воде . Первые дни это похоже на простуду. На девятый-десятый это уже совсем другое, и тогда счёт идёт на часы.

Три дня без ответа. Если она заболела неделю назад, то сегодня как раз девятый.

Я гнал эту мысль, и она возвращалась.

Я представлял их в этом джипе. Настя, конечно, прижалась к Ане и молчит. Аня держит телефон и в сотый раз набирает мать. Обе в куртках, застёгнутых до подбородка, с рюкзаками на коленях. Две одинаковые девочки, которые решили, что раз взрослые не справляются, справятся они.

Семнадцать лет. В семнадцать лет ты ещё уверен, что если очень быстро приехать, можно успеть всё.

В пятьдесят один я, судя по всему, уверен в том же самом.

Первый пост я увидел метров за пятьсот. Мигалки, конусы, полоса сужена до одной, в ней тянется короткая очередь: пара легковушек и фура.

Я пристроился справа от фуры.

Фура шла медленно и была высокая, как дом. Гаишник стоял слева, у своей будки, и смотрел в кабину на водителя, а водитель смотрел на него. Я прошёл вдоль правого борта ровно на её скорости, на пониженной, почти без газа, так что меня было не видно и почти не слышно, а на выходе из сужения выкатился вперёд и ушёл.

Фура прикрыла меня,.

Отъехав, я нажал на газ.Все таки мотоцикл это крылья.Страшно но это свобода .Мотоцикл рыкнул и помчался дальше

Через несколько километров пальцы окоченели совсем. Я прижался к обочине у тёмной автобусной остановки, стащил верхние перчатки и положил ладони прямо на двигатель.

Он был горячий, почти обжигал. Пахло раскалённым маслом и. Я простоял так секунд сорок, пока в пальцах не появилась боль. Боль — это хорошо. Боль значит, что пальцы ещё мои.

Потом натянул перчатки и поехал дальше. Весь привал, вместе с философией, занял меньше минуты.

И снова мысли

И вот тут, на пустой трассе, в темноте, при крупе, бьющей в визор, до меня дошла вещь, до которой должно было дойти ещё у ворот.

Мать — это мать.

Каким бы я ни был отцом.

Я могу построить им ковчег, купить им дом в Лейк-Форест, оплатить им любой университет на планете, закрыть их от вируса стенами, генераторами и охраной. Я могу быть сто раз прав насчёт Кати, насчёт Влада, насчёт всего.

А им всё равно семнадцать лет, и у них есть мать, которая три дня не берёт трубку.

И это перевешивает. Всё. И стены, и генератор, и мою правоту.

У ворот я поставил их перед выбором. Они выбрали меня, потому что я стоял рядом, а мать уводили. Это был не выбор. Это был момент.

А сегодня они выбрали по-настоящему. Сами. Никого не спросили. Ушли ночью в метель к матери, которая, может быть, больна, от отца, который, как им казалось, их всё равно не поймёт.