— Если ты внесёшь кандидатуру Андрея от себя, совет тебя выслушает. Вежливо, внимательно, с уважением. И ничего не сделает.

— Почему?

— Потому что ты для них инвестор с деньгами а им нужно имя

Она молчала, и я видел, что она уже поняла, к чему я веду, и что ей это не нравится.

— Внести предложение должна семья, — сказал я. — Не Элизабет. Семья.

— То есть Майкл.

— То есть Майкл.

Она откинулась в кресле и засмеялась. Нехорошо так засмеялась.

— Ты понимаешь, о чём ты меня просишь? Ты просишь меня пойти к брату и попросить.

— Понимаю.

— Он опять будет ухмыляться

— Может быть.

— И ты думаешь, я на это пойду?

— Думаю, да, — сказал я. — Только не по той причине, о которой ты сейчас думаешь.

— Просвети.

— Ты считаешь, что попросить — значит признать, что он выше. Так вот, это не так.

— Попросить может только тот, кому уже ничего не нужно доказывать. Пока человек доказывает, он не просит никогда. Он лучше сделает хуже себе, но не попросит.

Она молчала.

— И ещё. Ты пойдёшь к нему не с пустыми руками и не как проситель. Ты пойдёшь к нему с решением его собственной проблемы.

— Какой ещё проблемы?

— Лиз, подумай сама. Твой брат уже месяц пытается решит что с ним делать и может даже встать во главе фонда , хотя ему этот не нужно.Но фонд этот как сделка ее нельзя просто бросит пока она дает прибыль.

Я выдержал паузу.

— А теперь ты приходишь и говоришь ему: Майкл, я предлагаю человека, который будет управлять грамотно и не будет создавать нам проблем.

— И он согласится?

— Он согласится в ту же минуту. Потому что получит ровно то, чего хотел и его сестра ему помогла

Она смотрела на меня и медленно кивала.

— То есть я дам ему выиграть.

— Ты дашь ему подумать, что он выиграл, — сказал я. — Это разные вещи, и разницу знаешь только ты.

Молчание длилось секунд десять.

Потом Элизабет выпрямилась, и лицо у неё стало прежним, собранным. Только высокомерия в нём больше не было.

— Хорошо. Я поговорю с Майклом. И внесу кандидатуру Андрея на экстренном совете. От семьи.

— Спасибо, Лиз.

— Но при одном условии.

— Слушаю.

— Ты всегда будешь стоять у него за спиной. Всегда, Игорь. Не полгода. Не пока тебе интересно.

— Буду, — сказал я. — Я буду рядом.

Она кивнула и уже потянулась выключить камеру, но вдруг остановилась.

— Игорь. А ты правда думаешь, что он меня любит?

Я не стал спрашивать, о ком она.

— Уверен, — сказал я.

Экран погас.

Я сидел в темнеющем кабинете и думал о том, что мир этот устроен, в общем, довольно глупо.

Женщина с деньгами, влиянием и мозгами строит карьеру, ворочает милионами и выигрывает у мужиков на их собственном поле. А всё, что ей на самом деле нужно, — это чтобы один старик один раз сказал ей четыре слова.

И он их не скажет. Потому что не умеет, потому что его самого так растили, и потому что в его картине мира любовь — это не слова, а трастовый фонд, открытый на её имя в день, когда ей исполнилось восемнадцать.

Обиды, полученные в восемь лет, вообще не стареют.

Стареет только человек, который их носит.

Сзади меня обвили руки.

Полина обняла меня за шею и прижалась со спины, и я почувствовал, какая она горячая. Она всегда горячая, у неё температура тела, по-моему, на градус выше, чем у всех остальных людей.

— Если эта белоснежная ещё раз будет звонить тебе в таком виде, — сказала она мне в ухо, — я её убью.

— В каком виде?

— В таком.

— Она сидела в кресле и плакала.

— Вот именно, — сказала Полина.

Я засмеялся.

— Не надо её убивать. Она наш клиент.

— Клиент, — повторила она с очень характерной интонацией. — У тебя все женщины в мире либо клиенты, либо семья.

Она обошла кресло, села ко мне на колени, взяла моё лицо в ладони и повернула к себе, так что её тёмные глаза оказались в двадцати сантиметрах от моих.

И спросила совершенно серьёзно:

— Ты за всех волнуешься и всегда говоришь людям правильные вещи. Всем. Ей. Кате. Андрею.

— И?

— А сам ты так делаешь?

— В смысле?

— Ты сказал Элизабет: иди и делай, что хочешь. Ты сказал Кате: живи заново. Ты сказал Андрею: вот тебе дело, расти. Ты им всем объяснил, чего они хотят на самом деле.

Она чуть наклонила голову и посмотрела мне прямо в глаза:

— А своих дочерей ты хоть раз спросил, чего они хотят? Ты хоть раз дал им понять, что они могут делать всё, что захотят? Не лететь в этот твой Принстон через океан, не соответствовать твоим идеальным планам, а просто... выбрать то, к чему лежит их собственное сердце?

— Я сейчас...

И осёкся.

Потому что ответить было абсолютно нечего.

Я сидел, держал её за талию и пересчитывал в голове

. Я вытащил бывшую жену из реанимации. Я выдернул дочерей из Москвы. Я решил что Принстон не задумавшись, а нужен ли ей вообще этот Принстон. Я отдал зятю фонд с тридцатилетней историей и посадил дочь его контролировать. Я заплатил за всех, решил за всех и всё рассчитал за всех.

И ни разу, ни одного раза за все за этине спросил собственных девчонок, чего хотят они сами.

Я решал, что им нужно. Это ведь совсем другой глагол.

Спросил я только у одного человека — вот у этой женщине, которая сейчас сидела у меня на коленях. Спросил, где она хочет жить. И немедленно получил в ответ Норт-Чикаго вместо Лейк-Фореста, чем был совершенно сбит с толку.

Значит, я знал, что так можно. Просто с собственными детьми не считал нужным это делать.

Я ведь ровно тот самый старый Морган

Тот, про которого я полчаса назад рассказывал Элизабет. Который дал дочери всё, прописал каждый шаг, но ни разу не спросил её саму, потому что был свято уверен, что и так лучше всех всё знает.

Я делаю то же самое. Каждый день, всю дорогу, обеими жизнями.

Я строю, покупаю, вытаскиваю, оплачиваю и защищаю. А спросить и сказать вслух: «Делай то, что хочешь именно ты» — нет, это у нас не предусмотрено конструкцией.

Разница только в том, что старику Моргану восемьдесят с чем-то и переделать его нельзя.

А мне пятьдесят один.

— О чём думаешь? — тихо спросила Полина.

— О том, что ты сейчас мне сказала одну вещь, за которую люди платят психологам по двести долларов в час.

— Значит, ты мне должен двести долларов.

— Я тебе должен намного больше.

Она улыбнулась и опустила голову мне на плечо.

Я сидел в темнеющем кабинете, смотрел на прохладное окно и думал, что завтра, прямо с утра, надо будет пойти и задать три коротких вопроса.

Насте и Ане: девочки, а вы-то сами чего хотите? Не для меня, не для семьи, не для галочки — а для себя? Можно не учиться в Принстоне, если не хочется. Можно вообще всё.

Кате: чего хочешь ты?

Алисе можно не задавать. Алиса, если чего-то хочет, сообщает об этом сама, громко и с юридическим обоснованием.

Правда, от этих вопросов есть один побочный эффект, который меня, честно говоря, пугает больше любого биржевого обвала.

Когда человека спрашивают по-настоящему и разрешают ему всё, он может ответить правду.

А правда почти никогда не совпадает с тем золотым замком, который ты для него уже построил.

Я родился девятого июня шестьдесят девятого года. 09.06.69.

Ленка всегда смеялась, что я самый Близнец из всех Близнецов на свете — даже в цифрах даты рождения у меня были одни сплошные двойники и перевёртыши.

Мой день рождения всегда был её днём. Она наотрез отказывалась отпускать меня на работу, заставляла оставаться дома и с самого утра закармливала тортами, которые пекла сама. Причём одним тортом всё никогда не ограничивалось — однажды она испекла целых четыре штуки. На каждом из них из крема были выведены цифры, и мы спорили, что там написано: девять или шесть, смотря с какой стороны посмотреть на тарелку.