В отличие от нашего собственного фонда, в котором мы активно использовали опционы, для Элизабет я выбрал прямое владение акциями..

Amazon увеличивала объёмы доставки, Tesla восстанавливала производство, Nvidia получала выгоду от роста спроса на вычислительные мощности. Square развивала Cash App, а Peloton стремительно расширяла продажи домашних тренажёров.

К началу июня, согласно нашей расчётной модели, стоимость пяти пакетов приблизилась к ста восьмидесяти пяти миллионам долларов.

Прибыль от покупки акций составила около восьмидесяти пяти миллионов.

Вместе с двадцатью четырьмя миллионами, заработанными на падении рынка, общая инвестиционная прибыль Элизабет достигла приблизительно ста девяти миллионов долларов.

Моё вознаграждение в размере десяти процентов составляло десять миллионов девятьсот тысяч долларов до налогов и расходов.

Элизабет звонила мне регулярно. Спрашивала результаты, интересовалась новыми сделками, иногда просто так, чтобы поговорить.

И я уже понимал, что наши отношения давно вышли за рамки «управляющий и инвестор».

У неё были деньги, связи и фамилия. У меня — знание того, что ещё не случилось.

И мне от неё нужна была одна конкретная вещь.

Кандидатуру Андрея на пост управляющего должен был внести кто-то, кого совет директоров не сможет вежливо выслушать и забыть. И этим кем-то могла быть только она.

Причём не просто она.

Потому что Элизабет сама по себе — это инвестор с двадцатью пятью миллионами. По меркам такого фонда — мелочь, голос в толпе, с которым считаются ровно до тех пор, пока он не мешает.

А вот когда предложение вносит семья, это уже не предложение.

Когда семья с такой фамилией о чём-то просит, это не просьба. Это уведомление о том, что уже решено. И разница между первым и вторым в нашем деле стоит примерно столько же, сколько сам фонд.

Значит, мне нужно было, чтобы она пришла в совет не от себя. А от них всех.

И я примерно догадывался, чего ей это будет стоить.

Мы созвонились вечером.

Она сидела напротив камеры, и в ней не было ни капли той развязности и того лёгкого высокомерия, которые сквозили во всех прошлых разговорах.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Игорь, я хотела поговорить. Ты один?

— Один. Что-то случилось?

Спрашивать американца, что случилось, — дело совершенно бессмысленное. Он скорее умрёт, чем признает, что у него проблемы. Для них это удар по рейтингу, причём не только в глазах окружающих, но и в собственных.

Она этот вопрос проигнорировала.

— Я просмотрела все наши сделки. Все. С февраля.

— И?

— И знаешь, что я увидела?

Я пожал плечами

— Что?

— Ты продаёшь и покупаешь на дне и на пиках, — сказала она тихо. — Не «примерно». Не «где-то рядом». Точка в точку. Как будто ты читаешь завтрашние газеты.

— Ну и что?

Она помолчала.

— Извини. Наверное, я лезу туда, где ничего не понимаю. У нас в семье есть правило: если что-то работает, дай ему работать и не мешай.

— Хорошее правило, — перебил я. — Одно из лучших, что я слышал.

— Хорошо. Тогда отложим это в сторону.

И тут она наклонилась ближе к камере.

— Но если всё работает, почему бы нам с тобой не объединиться? Мои связи, мои деньги, моё влияние. Твоё чутьё. Свой фонд. Новый, чистый, с нуля. Через пять лет от того, что делал Джон, не останется даже воспоминаний.

Глаза у неё в эту минуту горели совершенно отчаянно. Это был не расчёт. Это было страстное желание разгадать мой секрет и получить его себе.

— И твой брат? — усмехнулся я.

Попал.

Она дёрнулась, как будто я щёлкнул её по носу.

— При чём тут Майкл?

— Ни при чём, — сказал я. — Просто спросил.

Я помолчал и заговорил уже серьёзно.

— Лиз, я благодарен за предложение и за доверие. Но мне это не интересно.

— Как это не интересно?

— Вот так. Я устал. Не в том смысле, в каком устают за неделю, а в том, в каком устают за жизнь. Устал от скоростей. От того, что каждый день надо держать руку на пульсе умирающего мира.

Я посмотрел ей в глаза.

— Моя главная сделка уже закрыта. И заключалась она не в деньгах.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Поставь на этот пост Андрея.

Она молчала.

— Он профессионал. У него хватка, честность и системность, и это подтверждено не словами, а выписками за пять месяцев. Если ты отдашь фонд ему, всё пойдёт так, как надо.

— А ты?

— А я буду стоять у него за спиной. Как тебе такой расклад?

— Мне надо...

— Лиз, тебе не надо.

Я перебил её на полуслове, и, кажется, впервые за всё наше знакомство она позволила себя перебить.

— Давай я расскажу тебе, что такое фонд на самом деле. Не статус, не цифры в отчёте, не разговоры на вечеринках.

Это адски тяжёлая и неблагодарная работа. Это бессонные ночи, ответственность, от которой не спрячешься, и страх, Причём страх не потерять свои деньги. Свои всегда можно отыграть обратно, я это проделывал дважды.

Страшно потерять чужие. Потому что деньги можно вернуть, а репутацию на этом рынке — никогда.

Я сделал паузу.

— И теперь ответь мне честно. Зачем тебе это?

— В каком смысле «зачем»?

— В прямом. Кому ты доказываешь, что ты умнее, жёстче и сильнее? Майклу?

Она молчала.

— Или всё-таки отцу?

Вот тут она и сломалась.

Не в смысле разрыдалась, ничего подобного. Она просто на секунду перестала держать лицо, и этого хватило.

— Отец всегда говорил, что дело возьмёт Майкл, — тихо сказала она. — С самого детства. Не «может быть». Не «посмотрим». Просто как факт: дело возьмёт Майкл, а ты, Лиз, у нас красавица.

Она отвернулась в сторону, и я успел заметить, как блеснули глаза.

— Лиз, — сказал я мягко. — А давай представим одну вещь.

— Какую?

— Представь, что отец прямо сейчас звонит тебе и говорит: девочка моя, я тебя люблю. Майклу достанется это дело, потому что это его крест, а не подарок, и он потащит его до конца жизни, как таскал я. А ты иди и делай, что хочешь. Хотя бы ты.

Она замерла.

Взгляд её ушёл куда-то в сторону, за пределы кадра, в темноту за окном.

И через несколько секунд на лице у неё появилась совершенно другая улыбка. Живая.

— Я бы пошла учиться, — сказала она. — Литература. Авторское право. Или, знаешь, я бы всерьёз занялась русской литературой.

Она вдруг засмеялась, смущённо.

— Я читала вашу «Анну Каренину». И рыдала, Игорь. В голос. Я взрослая женщина, а я сидела и рыдала.

— Лиз, так иди.

— Куда?

— Учиться. Разве ты до сих пор не поняла? Отец именно это тебе и говорит. Не словами. Тем, что отгородил тебя от этой грызни за портфели и должности.

Я подался вперёд.

— Ты своё уже доказала. Ты сидела в совете, ты провела сделки, которые другие не провели бы. Всё. Тебе больше нечего никому предъявлять.

— Но он мне не сказал, — прошептала она.

И вот в этом шёпоте была не женщинаТам была девочка лет восьми, которая стоит в коридоре большого дома и слышит, как отец в кабинете говорит про её брата: этот возьмёт дело.

— Он любит Майкла.

Знаете, я в жизни видел много людей с деньгами. И почти у каждого внутри сидела такая заноза. Одна, ровно одна, всегда родом из детства и всегда размером со спичку.

Человек потом строит вокруг этой спички империю, а она всё равно колет.

— Он дал тебе всё, — сказал я. — Он просто не сказал этих слов, потому что был уверен, что ты и так понимаешь. Мужчины его поколения вообще уверены, что вслух говорить не обязательно. Я такой же.

Она молча слушала.

— И, между прочим, мы в этом неправы.. Но переделать нас нельзя, мы уже такие.

Элизабет опустила голову и долго разглядывала что-то у себя под ногами.

— Спасибо за разговор, — сказала она наконец. — Я, честно говоря, очень хотела, чтобы мы были вместе. Хотя бы как партнеры. Жаль.

— Лиз. Есть ещё одно.

— Что?