— Понимаю.

— И ты предлагаешь мне взять свои деньги, выйти, улететь в Москву и сидеть за забором, пока всё это горит. Зная. Заранее.

Я молчал.

— Я так не могу, — сказал Андрей. — Не потому, что я хороший. Я не хороший, я за прошлый год заработал больше, чем мой отец за всю жизнь, и сплю прекрасно. Просто с этим конкретным я потом жить не буду.

Он помолчал.

— Это как знать, что отель сгорит, и вынести из него свой чемодан.

Знаете, что я почувствовал?

Не раздражение. Не досаду на то, что мой план поехал.

Уважение.

Я сидел напротив тридцати шестилетнего мужика, у которого только что рассыпалась картина мира, который две недели не спит, у которого беременная жена и трёхлетний сын, — и он говорил мне про вдову семидесяти восьми лет, которую в глаза видел, может, дважды.

Я в его возрасте так не думал. Я в его возрасте думал про своих и только про своих, и мне казалось, что это и есть взрослость.

А ещё я вспомнил тот дневной спектакль.

Городок на краю земли, куда посадили тридцать восемь бортов. Семь тысяч чужих людей. И местные, которые открыли двери, потому что иначе не умели.

Я тогда сидел в темноте и честно спрашивал себя, стал бы я открывать ворота чужим.

И вот через два дня мой собственный зять спрашивал меня о том же самом. Только другими словами.

—

— Что ты хочешь? — спросил я.

— Поговори с ними.

— С кем?

— С Джоном. — Он помолчал. — С обоими.

Я усмехнулся.

— Андрей. Джону-старшему семьдесят четыре года. Он меня знает тридцать три года и до сих пор не понимает, кто я такой. А Джон-младший считает меня выжившим из ума русским, который случайно угадал в восемьдесят седьмом.

— Он так не считает.

— Считает. Просто вслух не говорит, потому что помнит, кому его папаша обязан.

— Игорь.

Он наклонился вперёд,.

— Ты убедил меня. Меня, а я тебе никто, я просто женат на твоей дочери, и у меня были все основания послать тебя с этой историей. Ты меня убедил за один вечер и одно пари.

— Тебя я убедил цифрами.

— Значит, и их убедишь цифрами.

Он не понимал одной вещи.

Его я не убеждал. Его я поймал. Пари, точная бумага, точная дата, точная цифра — и семь минут работы, которые он сам увидел на экране.

С Джоном-старшим это не пройдёт. Не потому, что он глупее. Потому что он видел меня в восемьдесят седьмом. Он единственный человек на земле, кроме моей жены, кому я рассказал правду, — и он в неё поверил ровно настолько, чтобы разбогатеть, и ни граммом больше. Тридцать три года он живёт с этим и ни разу не задал мне ни одного вопроса. Потому что боится ответа.

А Джон-младший — совсем другая история. Он унаследовал долю, кресло и отцовскую легенду, но не отцовский страх. И сейчас он в шорте по бумаге, на которой я за девять дней сделал миллион четыреста.

Прийти к человеку, и объяснять ему, что мир кончится, Потому что в китае болеют — прекрасная переговорная позиция. Просто отличная.

Я сидел, смотрел в стену над плечом зятя и в этот момент начал считать.

Не эмоции. Механику.

Что мне нужно, чтобы совет директоров крупного фонда за несколько недель развернул позиции на сто восемьдесят градусов, не зная настоящей причины? Какими словами это должно быть сказано, чтобы никто не спросил «откуда»? Кто в этой конторе кому обязан, кто кого боится, у кого какой процент и кто первым сломается, если начнёт терять?

И главное — что должен получить каждый из них, чтобы сказать «да» не потому, что поверил мне, а потому, что ему выгодно.

К концу второй минуты план у меня был.

Простой, некрасивый и совершенно рабочий.

— Хорошо, — сказал я. — Я с ними поговорю.

Андрей выдохнул так, будто с него сняли мешок с плеч.

— Спасибо. Я тебе...

— Не благодари, — сказал я. — Рано.

— Что ты им скажешь?

— Ничего из того, что сказал тебе.

Он открыл рот, потом закрыл.

— То есть?

— То есть, Андрей, если я приду к семидесятичетырёхлетнему американцу и его сыну и начну рассказывать про то, что я прожил эту жизнь дважды, вас всех троих через месяц не будет в этой конторе. Меня — за сумасшествие, тебя — за то, что ты меня привёл, а Джона-старшего — за то, что он тридцать три года это скрывал.

— Тогда что?

Я встал и застегнул пиджак.

— Организуй встречу. На следующей неделе, лучше в начале. Только Джон старший, по отдельности. Если Джон старший поверит доводам тогда будет встреча с младшим Не в переговорной — где-нибудь, где нет часов на стене. И передай, что я приду не с идеей, а с предложением.

— С каким?

— С хорошим, — сказал я. — Спокойной ночи.

Он остался в кабинете.

Я вышел в гостиную. Телевизор всё ещё работал, показывали спорт. Алиса спала на диване, подложив под щёку ладонь, и мультик Ивана шёл в углу без звука.

Я забрал у Ивана грузовик, отнёс внука в кровать, вернулся, разбудил дочь и отправил её спать.

Она пошла, не открывая глаз, держась за мою руку, и у двери спальни пробормотала что-то вроде «спокойной ночи, пап».

Из комнаты девчонок всё ещё доносился музыка. Полночь. Завтра воскресенье, пусть сидят.

Я выключил телевизор и постоял в темноте.

За неделю я перевёл на свою сторону одного человека.

Впереди было двое американцев, чьи деньги придётся уговаривать вместе с ними самими. Совет директоров. Комитет по рискам. Юристы, которые не подпишут ничего, что нельзя объяснить на бумаге. И пятьсот или сколько их там клиентов, каждый из которых имеет право спросить, на каком основании фонд разворачивается против всего рынка в момент, когда рынок стоит у исторического максимума.

И шесть недель.

Строго говоря, даже меньше. К девятнадцатому февраля всё должно быть уже сделано, потому что после девятнадцатого объяснять что-либо станет поздно: рынок начнёт объяснять сам, и очень доходчиво.

Три с половиной недели.

План был готов. Плохой, некрасивый, построенный не на правде, а на человеческих слабостях — на страхе одного, на тщеславии второго и на долге, который тридцать три года никто не отдавал.

Обсуждать его я ни с кем не собирался.

Есть вещи, которые не проговаривают вслух даже дома.

Особенно дома.

Я посмотрел на телефон там была смс о Паулины

Если ты все же выберешься я у тебя в номере и сердечки

Я оглянулся, Ну а почему нет

Я лежал на кровати и молча гипнотизировал экран телефона.

Сначала висело пара пропущенных, а следом — длинная, путаная эсэмэска от Кати. Она умоляла меня остановить сделку, не продавать загородный дом, вернуть задаток покупателям и попросить их «не торопить события». И с какой-то детской, наивной упёртостью пыталась убедить меня, что так будет только лучше для девчонок — мол, у них останется возможность жить и у себя дома, и у меня.

Пятикомнатной квартиры на Малой Бронной ей, видимо, для жизни уже мало. Эх, Катя... Как же быстро ты научилась мыслить такими категориями.

Про то, что существуют уже подписанные предварительные контракты, жёсткие сроки закрытия сделки и драконовские штрафные санкции за разрыв договора, она, разумеется, даже не слышала. Да и зачем ей об этом думать? Все эти юридические тонкости — для нас, сухих и бессердечных бизнесменов. А для неё мир устроен гораздо комфортнее: нужно просто тихо жить в привычном, с любовью обустроенном гнездышке, ездить на свидания к своему Владику, а со временем перетащить его в мой дом. Сделать из него комнатного пуделя или задабривать, показывая интерьеры: «Смотри, что ты получишь, если останешься со мной».

Я мысленно ухмыльнулся. Наверное, с моей стороны это звучало грубо и подло, но факты вещь упрямая — просто встретились два законченных потребителя. Этот её Владик тоже ведь оказался далеко не простачком. Судя по его ценнику, он не из разряда дешёвых гуру или коучей с трехдневными курсами. Не дурак, это точно. Но при этом он — моя полная противоположность: тихий, аккуратный, подчеркнуто интеллигентный, мягкий и умный. Идеальный, безопасный вариант для женщины, которая устала жить рядом с силой и захотела завести себе уступчивый, красивый аксессуар.Вот тут и опасность.НО это уже не мои проблемы.