—

Он звонил ещё четыре раза.

Потом написал. Сначала коротко, деловым тоном. Потом длиннее. Потом ещё длиннее.

В последнем сообщении, которое пришло около шести вечера, было предложение, о котором я в январе не мог и мечтать.

Я его перечитал дважды и переслал Андрею без единого комментария.

—

Андрей позвонил через минуту.

— Игорь, он предлагает…

— Вижу.

— Это же в три раза больше, чем мы собирались просить.

— В три с половиной.

Он помолчал.

— И что мы ответим?

— Ничего, — сказал я. — До понедельника молчим.

— Почему?

— Потому что к понедельнику он предложит ещё больше.

—

Так и вышло.

—

К вечеру он был готов подписать что угодно, лишь бы его пустили в следующую нашу сделку.

Ту самую, которая случится в мае.

Теперь считаем. Раз уж все ждали, посчитаем честно, включая неприятное.

—

Вход был около пяти. Выход в среднем около тридцати пяти.

Семь концов.

Десять миллионов Андрея превратились в семьдесят.

Мой миллион — в семь.

Сорок тысяч Полины — в двести восемьдесят.

И десять миллионов Джона-младшего — тоже в семьдесят.

—

Из его семидесяти мы отдали ему двенадцать.

Ровно по договорённости: его капитал плюс его процент, всё честно, всё оформлено, придраться не к чему.

Он был счастлив. Он за девять дней заработал два миллиона на десять — двадцать процентов за неполные две недели, о таком в феврале двадцатого не мечтал никто.

Он даже не задумался, сколько на этих же деньгах заработали мы.

—

А потом пришёл налог.

—

Вот здесь, если вы всерьёз интересуетесь деньгами, а не сказками про них, слушайте внимательно.

Позиция была держана девять дней.

Девять дней — это короткий срок. А короткий срок в этой стране облагается как обычный доход, по полной ставке.

Федеральный налог. Налог штата. Плюс городской, потому что мы в Нью-Йорке.

В сумме — около половины.

—

Половина.

Вдумайтесь.

Ты угадываешь событие, которого не видит планета. Ты рискуешь. Ты лежишь с капельницей и температурой под сорок и в бреду отдаёшь распоряжения.

А потом приходит человек и совершенно законно забирает у тебя половину.Почти половину

—

Я не жалуюсь. Я плачу налоги, всегда платил и считаю это единственным способом спокойно спать.

Просто хочу, чтобы вы понимали: когда в книгах пишут «он заработал семьдесят миллионов», — это неправда.

Он заработал тридцать пять,сорок.

—

По итогу у нас на круг осталось около тридцати пяти.

Куча денег.

И вот теперь главное.

Радости нет

—

Я сидел в кровати, обложенный подушками, с ноутбуком на коленях.

.

Позиции закрыты. Налог посчитан. Джон-младший висит на крючке. Путы продолжают расти.

Всё сработало. Всё. До последнего пункта.

—

И никакой радости не было.

Совсем.

—

Я честно попытался её из себя выдавить.

Сказал себе: тридцать пять миллионов. Девять дней. Ты был прав против всей планеты.

Ничего.

Как будто я прочитал это в газете про кого-то другого.

—

В соседней комнате кашлял Андрей — уже реже, но кашлял.

Полина сидела рядом.

У меня самого болели лёгкие, во рту третий день стоял привкус металла, и я не мог пройти двадцать метров по коридору, не остановившись у стены.

Деньги — это не результат.

Деньги — это возможность. Инструмент. Ключ.

А радость бывает только от того, что ты этим ключом открыл.

—

За девять дней я не открыл ничего.

Я по-прежнему сидел в чужом отеле, в чужом городе, больной, с закрывающимися границами впереди. Моя дочь была за шесть тысяч километров и на седьмом месяце. Мои девчонки были там же и ждали отца. Моя жена подавала на развод. А женщина, меня выхаживала, оставалась здесь, и я знал ровно, сколько у нас осталось дней.

Тридцать пять миллионов не решали ни одного из этих вопросов.

Вообще ни одного.

Рынок в тот день закрылся так.

Индекс широкого рынка внутри дня доходил до двух тысяч восьмисот пятидесяти пяти. К вечеру отскочил до двух девятисот пятидесяти четырёх.

Индекс страха закрылся выше сорока.

От исторического максимума девятнадцатого февраля — почти тринадцать процентов вниз за семь торговых сессий.

Круизы, авиация, отели, казино — всё под огромным давлением. Туризм окончательно стал эпицентром биржевой катастрофы.

—

Мои путы работали именно так, как и должны были.

На экране стояла прибыль, которая ещё две недели назад показалась бы фантастической.

—

Но это была бумажная прибыль.

А бумажная прибыль принадлежит рынку до той секунды, пока ты её не забрал.

—

Я закрыл ноутбук, лёг на подушки и попросил Полину выключить свет.

Она выключила и спросила из темноты:

— Хорошо всё прошло?

— Хорошо.

— А чего голос такой?

—

Я подумал.

— Устал, — сказал я.

И это, между прочим, была чистая правда.

—

Она постояла в дверях.

Потом сказала:

— Игорь.

— М?

— Тебе сегодня что-нибудь было приятно? За весь день.

—

Я честно попробовал вспомнить.

Открытие. Тридцать восемь за штуку. Выписка. Телефон, который звонил пять раз подряд.

Ничего.

—

— Киви, — сказал я.

Она засмеялась в темноте .

А я лежал и думал, что ответил, вообще-то, совершенно серьёзно.

Я лежал в спальне, глядя в потолок, на котором мелькал свет от проезжающих машин , и понимал одну вещь: она меня так и не поняла.

Самое сложное и одновременно самое простое в жизни — это поменяться самому. Казалось бы, что может быть проще? Встать во весь рост, выдохнуть и сказать всем вокруг: «Я просто хочу быть нормальным». Не «хорошим парнем», который из кожи вон лезет, чтобы угодить каждому и заслужить любовь. Я уже был таким в прошлом — пытался отстроить идеальный бункер, тащил на себе чужие жизни, растворялся в этом бесконечном «я, мы, мне». И не суперменом, который с каменным лицом рявкает в критический момент: «Заткнитесь все и делайте, как я сказал, я лучше знаю!».

Я устал от этой роли. Я больше не хотел быть неуязвимым титаном, на чьи плечи все привыкли перекладывать свой страх.

Но реальная трагедия изменений кроется вовсе не в том, насколько тяжело сломать себя изнутри. Настоящий кошмар начинается снаружи. Проблема в том, что твоё окружение никогда не примет тебя нового. Люди любят ту версию тебя, к которой они привыкли, которая им удобна, безопасна или понятна. Когда ты решаешь сбросить броню и стать настоящим — обычным, уязвимым, живым человеком со своими слабостями — ты рушишь их привычную картину мира.

И здесь неизбежно вспыхивает конфликт.

Ты вдруг осознаёшь страшную истину: чтобы стать собой, иногда приходится расставаться с теми, кого ты искренне любишь и кем дорожишь больше всего на свете. Не потому, что ты перестал их любить. А потому, что они полюбили твою маску, а твоё истинное «я» для них — чужой и нежелательный незнакомец.

Полина зашла в спальню бесшумно, едва слышно ступая по мягкому ковру. Она присела на край кровати, положила прохладную ладонь мне на лоб и тихо спросила, как я себя чувствую. Я смотрел на неё сквозь полумрак — на её тонкий силуэт, на заботливые, родные черты — и чувствовал, как у меня растет страх. Она только что рисковала жизнью, выхаживая меня от вируса, но она любила того железного человека, который рулит миллионными потоками и строит спасительные «Ковчеги». Но приняла бы она того, кто лежал сейчас перед ней — уставшего, опустошённого и безнадёжно живого?

Я взял её тонкую ладонь и медленно прикоснулся губами к горячей коже.

— Je ne savais pas que tu parlais français, — тихо, произнёс я.- Я не знал что ты говоришь по французски

Её рука судорожно дёрнулась, пыталась выскользнуть из моих пальцев, но я удержал её крепко, не позволяя отстраниться ни на сантиметр.