А потом села в машину, которую я ей подарил, и уехала к человеку, который её просто о чём-то спросил.

Я это понял в январе. Я это сформулировал сам, вслух, и был очень собой горд за такую честность.

А в феврале сижу и строю то же самое. Только красивее и хитрее, потому что за двадцать два года я стал опытнее.

Теперь объясню, зачем мне это.

Раз уж взялся быть честным, придётся до конца.

Я не умею говорить.

Вот и весь секрет.

Я не умею сказать человеку «ты мне дорог». У меня это физически не выходит. Я могу произнести слова, но они выходят из меня деревянными, и я слышу, как они звучат, и мне становится стыдно.

Я слышал сегодня утром, как это делается. Женщина за дверью сказала это матери, просто, ровно, зная, что взамен не получит ничего.

Я так не умею.

—

Зато я умею другое.

Я умею считать, устраивать, договариваться, покупать, обеспечивать, страховать, вытаскивать, решать и закрывать вопросы.

Это мой единственный язык.

И всю жизнь я на нём объясняюсь в любви.

—

Когда я строил дом — я говорил «я тебя люблю».

Когда я оплатил чужой женщине два года обучения — я говорил то же самое.

когда строил дом крепость, — это было оно же.

Просто на моём языке.

—

Беда в том, что люди этого языка не понимают.

Они слышат не «я тебя люблю». Они слышат «вот тебе, и не мешай».

И они правы. Потому что на самом деле в этом всегда есть и второе.

—

Есть у меня ещё одно подозрение, и оно неприятное.

Я так делаю не только из любви.

Я так делаю, потому что человек, которого ты обеспечил, никуда не денется.

Это не цинизм, это страх. Я всю жизнь боюсь, что меня оставят, и всю жизнь строю конструкции, из которых трудно уйти.

С Катей построил. Она ушла всё равно, просто это заняло двадцать два года.

—

И вот сижу я в феврале двадцатого и начинаю строить такую же для двадцатипятилетней женщины, которая сегодня утром сказала своей матери, что ничего у меня не взяла и не возьмёт.

Причём она мне это уже объяснила словами. Прямым текстом, в её собственной кухне, глядя в окно.

Не хочу быть в твоём хвосте.

—

Тогда возникает вопрос, который я сам себе задал и на который честного ответа у меня нет.

А зачем ей мои деньги?

—

У неё уже есть то, чего у меня нет.

Она умеет жить без.

Три года на двух работах, долг за учёбу, съёмная квартира на четвёртом этаже без нормального лифта — и ни одной жалобы. Ни одной, я специально вспоминал.

Она ничего не боится потерять, потому что у неё нечего терять, кроме себя.

А я боюсь всего, потому что у меня есть всё.

—

Так кто из нас кого должен обеспечивать, если по существу?

—

Вот такой у меня получился разговор с самим собой 15 минут до начала.

Честный, подробный, с выводами.

Понимать себя и переделать себя — это, к сожалению, абсолютно разные вещи. Первое я умел всегда, с жестокой, почти анатомической чёткостью. Второму меня никто никогда не учил, да и, судя по всему, уже не научит. Поэтому, услышав чужую речь за полуоткрытой дверью, я лишь сжал зубы, развернулся на мягком ковре и тихо шагнул обратно к экранам. Я решил просто делать то, что умею лучше всего на свете — забирать у рынка всё до последнего цента.

В девять тридцать прозвонил стартовый колокол, и началось полное, неконтролируемое безумие.

Бумагу Alpha Pro Tech выкидывало вверх дикими, судорожными рывками, без всякой графической лестницы или логики. Она не просто «росла» — она перепрыгивала через ценовые уровни, как прыгает через три ступеньки человек, за которым гонятся с ножом.

Тридцать.

Вместо того чтобы дисциплинированно продать всё на открытии по двадцать пять, зафиксировать профит и спокойно перевести деньги дальше в путы, продолжая зарабатывать на падении гигантов до самого конца марта, я сидел и держал эту акцию. Я доказывал женщине которая спасла меня здесь, что она все равно возьмет деньги не 240 тысяч на которые она даже и не надеялась а больше .

Тридцать два.Я сбросил 10 процентов Пошла первая локальная просадка. Тридцать один — я выкинул в стакан еще транш. Тридцать три ,. Тридцать пять. Рынок даже не заметил моих продаж. Толпа скупала всё подряд, и я начал ставить ордера прямо по рыночной цене, не заботясь о проскальзывании.

Сорок.

Более половины нашего пакета ушло по цене за сорок долларов за штуку — вместо двадцати пяти на открытии. Рынок окончательно взбесился, протащил котировку ещё немного вверх и... рухнул. Моя гигантская продажа наконец доверху насытила всех безумных покупателей, стакан захлебнулся, и акция стремительно покатилась вниз.

Я выключил мониторы. Я прекрасно знал, что она сейчас полетит в мёртвое пике, но мои руки всё равно крупно, мелкой дрожью тряслись на столе.

На абсолютном максимуме прошла сделка по $41,59.

Неделей раньше эта бумага стоила пять семьдесят. Девятнадцатого февраля, когда мы тихо заходили в неё на четыре миллиона, — меньше пяти. Рост более чем в восемь раз всего за девять календарных дней. Мы зафиксировали не просто прибыль, мы забрали с рынка аномальный, фантастический куш.

Торговый бред постепенно отступал, оставляя лишь звенящую тишину в ушах и гудящую слабость в мышцах. Я сидел в полутемной спальне перед погасшими экранами, пытаясь унять дрожь в пальцах, а за закрытой дверью меня всё так же ждала Полина,.

Я сидел в кровати с ноутбуком на коленях и смотрел, как это происходит.

Знаете, что самое противное?

Это красиво.

Вот так, как есть: это по-настоящему красиво. Цифры летят вверх, объём рвёт стакан, ты видишь, как в бумагу вливаются миллионы чужих денег, и внутри поднимается азарт, от которого сорок лет опыта отваливаются, как штукатурка.

Я в ту минуту ясно почувствовал, как хочется остаться остаться в этой мании, навсегда почувствовать себя вот таким сверхчеловеком .

К обеду я сделал то, ради чего вся эта история с масками, собственно, и затевалась.

Мы сформировали полный официальный брокерский отчёт и отправили его Джону-младшему.

Без ретуши. Без скрытых строк. Без общих процентов и красивых формулировок.

Тикер. Даты входа. Объёмы. Цены. Даты выхода. Цены.

И внизу — финальная строка с зафиксированной прибылью.

Больше семисот процентов.я поочучал посе налогов около 5 аноей забрасываот по договренси в путы наши 50 миолрнв джон плучи 5 по дооврености

пооирна око 220 посе наорга цена ее влодния

—

Для джона младеш был точный удар, и я знал, куда бью.

—

Человека не убеждают проценты. Проценты — это разговор.

Человека убивает наповал брокерская выписка. Бумага, которую нельзя оспорить, где стоят конкретные цены, конкретное время и конкретные суммы.

Он сидел с этой выпиской в руках и видел, что за девять дней, пока весь рынок валился в пропасть, мы взяли в четыре с лишним раза больше, чем вложили.

Не «могли бы взять». Взяли. Деньги на счёте.

—

Все его сомнения, юридические оговорки и попытки диктовать условия испарились за одну секунду.

Для него эта выписка стала доказательством того, что у нас есть грааль. Механизм, который делает деньги прямо из воздуха, причём именно тогда, когда все остальные их теряют.

—

Телефон зазвонил через три минуты после того, как файл ушёл.

Три минуты.

То есть он даже не дочитал — он открыл, пробежал глазами последнюю строку и схватился за трубку.

—

Я показал Андрею на вибрирующий аппарат.

— Видишь?

— Вижу.

— Мышеловка не просто захлопнулась. Он сам прибежал и встал в неё двумя ногами.

—

Трубку я не взял.

Пусть помучается пару часов. Пусть посидит со своей выпиской, посчитает, прикинет и сам себе поднимет цифру.

Человек, которому не отвечают, всегда придумывает больше, чем ему собирались предложить.