— Ты... слышал? — выдохнула Полина. В её глазах, ещё минуту назад полных нежности, промелькнул настоящий, испуг.

Я молча кивнул.

— Господи, какая же я дура, — прошептала она, и цвет полностью сбежал с её лица. — Я была уверена, что ты уж точно не знаешь этого языка...

Напряжение в комнате сгустилось до предела. Она смотрела на меня, пытаясь угадать, сколько именно я успел разобрать в её утреннем разговоре.

— Ты же говорила с мамой на испанском, — мягко, с наивным удивлением сказал я, смотря ей прямо в глаза. — Разве нет?

Она застыла, часто хлопая ресницами. В её голове пронеслась судорожная аналитическая работа: она пытливо всматривалась в моё лицо, пытаясь понять, действительно ли я перепутал языки из-за языкового сходства или искренне не понял суть фразы. Желание поверить в то, что её легенда не пробита, оказалось сильнее любой логики.

— Да... то есть нет! — сбивчиво, почти захлёбываясь словами, заговорила она, пытаяс накрыть мою «ошибку» ворохом спонтанных деталей. — Мой отец ведь из Мексики, дома мы всегда говорили по-испански... Но мама... у неё сложная семья, они с Карибских островов. Она говорила и на испанском, и на французском. На Гаити французский — официальный язык, понимаешь? Вот и у меня всё перепуталось в голове, я иногда автоматом перескакиваю с фразы на фразу...

Полина бессильно уронила обе ладони на лицо, закрываясь от меня и выдыхая глухой, дрожащий вздох:

— Господи... ну какая же я дура... .

Я гладил её по волосам, ощущая мелкую дрожь в её плечах, и молчал, давая паузе сгуститься до предела. А затем наклонился к самому её уху и тихо произнёс:

— Я знаю французский, Поля. И говорю на нём относительно хорошо. Но мне надо кое-что тебе сказать.

Она снова судорожно дёрнулась, попытавшись вырвать руку, но моя хватка на её запястье оставалась каменной.Если мой французский действительно так хорош, значит, я услышал не просто набор знакомых слов — я разобрал каждую фразу её утреннего разговора

— Андрей! — крикнул я, прерывая затянувшуюся паузу. — Зайди сюда!

Через минуту он зашёл в комнату. Увидев, что я всё ещё обнимаю Полину, Андрей смутился и тут же развернулся, собираясь выйти и не мешать.

Но я покашлял, давая ему понять, чтобы он остался.

Я встал с кровати и снова покашлял в кулак, переводя дыхание. и посмотрел на застывшую Полину

— Полина.

Она подняла голову.

— Мы с Андреем шесть дней валялись в бреду. Я четыре дня не помню вообще. Он двое суток не вставал.

Я подбирал слова, и получалось плохо.

— Если бы не ты, мы бы… Я не знаю, что было бы. Скорее всего, мы бы сейчас лежали в больнице, оба, и не в самой лучшей.

—

Она смутилась.

По-настоящему — покраснела, махнула рукой и попыталась отшутиться:

— Ой, да ладно. Я просто чай носила.

— Ты не чай носила.

— Игорь.

— Ты меня в первую ночь спасла. И его тоже.

Она замолчала и отвернулась к окну.

И вот здесь я сделал то, что сделал.

—

— Андрей.

— Да?

— Из того, что мы зафиксировали, надо выделить Полине.

Пауза.

— Миллион.

В комнате стало очень тихо.

Полина медленно повернулась от окна.

— Нет.

— Полина…

— Нет, Игорь.

Она сказала это спокойно, без всякого надрыва, и я по голосу понял, что спорить будет тяжело.

Полина сидела на подлокотнике и смотрела на нас двоих.

Долго.

Потом сказала — очень тихо:

— Вы оба хорошие.

Я успел подумать, что всё обошлось.

— И вы оба ничего не поняли.

Она встала.

— Я четыре дня носила вам воду, — сказала она. — Меняла вам компрессы. Считала, через сколько часов давать таблетки. Я мыла за вами, я не спала, я врала своей матери по телефону, что у меня всё прекрасно.

Голос у неё не дрожал.

— И вы сейчас сели вдвоём и посчитали, сколько это стоит.

— Полина, — сказал я. — Речь не про это.

— Игорь. Речь ровно про это.

—

Она посмотрела на меня, и вот этот взгляд я запомнил лучше всего.

— Ты мне заплатил за учёбу. Я взяла, потому что ты меня загнал в угол, и я до сих пор не знаю, правильно ли сделала.

Теперь ты хочешь заплатить за то, что я за тобой ухаживала.

Она помолчала.

— Ты вообще умеешь что-нибудь не оплачивать?

Я не ответил.

— Вы бесчувственные, — сказала она. — Оба. Вы хорошие, вы честные, вы порядочные, и вы совершенно бесчувственные.

Вы всё меряете.

А я это делала не за деньги. Я это делала, потому что вы стали близкими и ты особенно Игорь.

Слово «близкие» она выговорила и запнулась.

Потому что это было больше, чем она собиралась сказать.

Она пошла в спальню и вышла оттуда через минуту со своей сумкой.

— Полина.

— Не надо, Игорь.

— Поля.

Она остановилась у двери.

— Миллион свой оставьте себе, — сказала она. — Мне не надо.

И вышла.

Андрей сидел за столом и смотрел на меня.

— Игорь. Ты что-то не то сказал?

Я подумал.

— Нет, — сказал я. — всё сказал правильно.

— Тогда почему…

— Потому что мы говорили на своём языке.

Он не понял.

Я подошёл к окну.

Мы с ним сделали всё безупречно. Мы посчитали риск в процентах от капитала — единственно верный способ считать риск, я сам его тридцать лет проповедую. Мы признали, что она рисковала больше всех. Мы не унизили её подачкой, мы предложили честную долю.

Юридически — чисто. Математически — точно. По совести — справедливо.

И это оказалось оскорблением.

Потому что она не была в сделке.

Она четыре дня была в комнате с двумя больными мужиками и не считала ничего вообще.

А мы взяли и посчитали.

Понимать себя — бесполезное занятие.

Понимание не удерживает ни одной руки.

— Она вернётся? — спросил Андрей.

— Не знаю.

Я стоял у окна и смотрел вниз.

Через минуту она вышла из подъезда — маленькая фигурка в красном пальто — и пошла в сторону метро.

Не оборачиваясь.

Я, между прочим, мог её догнать.

Спуститься, добежать, схватить за рукав и сказать те самые четыре слова, которые Андрей десять минут назад не смог выговорить.

Двадцать секунд лифта.

Я не пошёл.

Мне тяжело меняться. Я не смог сделать этого ради Марины — и она променяла меня на хабаровского чиновника. Я не говорил Кате, что люблю её, просто потому, что в какой-то момент действительно перестал любить. По-хорошему, мне следовало бы сломать себя, стать другим — гибким, понятным, удобным... Но я не буду меняться. Я останусь таким, какой я есть.

Я вовсе не хотел обидеть Полину. Я искренне хотел дать ей крылья, вытащить из этой липкой паутины бедности. Вот только крылья бывают разными. У летучих рыб тоже есть крылья, но они способны лишь на короткий, судорожный прыжок над волной, чтобы тут же шлёпнуться обратно в тёмную глубину. A птицы живут в воздухе и парят прямо в центре шторма. Если Полина не способна понять разницы, если её потолок — это слепое понятия своих принципов, значит, дальше между нами всё будет только хуже.

Вместо того чтобы продолжать этот бессмысленный разговор, я вернулся к столу, сел на стул и открыл торговый терминал.

Потому что это я умею делать на отлично. А латать чужие иллюзии и пытаться казаться «хорошим парнем» — нет.

Экран отозвался холодным светом, и перед глазами побежали ряды цифр, мгновенно смывая весь эмоциональный шум