Дождь к тому времени почти кончился. Небо стояло низкое, ровное, серое от края до края, и в этом сером тонули верхушки башен — этажа с шестидесятого они просто переставали существовать.

Внизу шла река. По ней тащилась баржа, медленно, поперёк всей этой спешки, и было в ней что-то основательное.

Чай оказался хороший. Крепкий, с бергамотом, молока ровно столько, сколько надо. Паулина не спросила меня, сколько наливать, и налила правильно.

Я стоял к нему спиной и молчал.

Пусть посидит. Пусть подождёт. У мужика восемьдесят лет, миллиард под управлением и абсолютная уверенность в своей правоте — и вот он сидит один в кресле, а гость ушёл к окну и не разговаривает.

Ковёр в этом кабинете и правда отличный. Ни одного лишнего звука.

Я повернулся.

— Джон. Скажи мне одну вещь.

— Спрашивай.

— Что для тебя главное?

Он поднял брови.

— В смысле?

— В прямом. Вот ты, Джон. Восемьдесят лет. Всё построено, всё есть, всё в порядке. Что для тебя главное?

Он посмотрел на меня, и до него дошло, что вопрос не риторический.

— Ты же итальянец, — добавил я.

Он усмехнулся. Впервые за десять минут.

— Дед из Салерно. Приехал в двадцать восьмом.

— Тем более.

Он не думал ни секунды.

— Семья, — сказал он. — Конечно, семья. Что ещё.

— Правильно, — сказал я. — Семья.

Я поставил чашку на подоконник и подошёл ближе.

— Тогда слушай меня внимательно, Джон, потому что я скажу это один раз.

Я не пришёл спасать твой фонд.

Мне на него плевать. Абсолютно, полностью. миллиарды, мандаты, декларация, комитет по рискам — мне всё равно, что с этим будет. Сгорит — значит, сгорит. Я тебе не сотрудник, не клиент и не партнёр.

И я даже не пришёл спасать вот этого осла, который только что вышел за дверь- я ткнул пальцем в сторону двери

Он взрослый мужик и сам решил, что главное для него не семья, а вкладчики. Вкладчики, которым, между прочим, глубоко наплевать, как его зовут, — они завтра перейдут в другой фонд и не вспомнят его фамилию.

Он сделал свой выбор. Пусть живёт с ним.

Я подошёл к креслу и остановился прямо напротив него.

— Я пришёл только за одним. Мне нужна моя семья. Вся. В одном месте.

— Я не вижу связи, — сказал он.

— Не видишь?

— Нет.

Я взял с подоконника чашку, отпил и поставил обратно.

— Джон. Твой дед.

— Ну?

— Когда он встал, продал всё, что у него было, и купил билет на пароход в Америку, — он объяснял семье, что и зачем?

Старик замер.

Он сидел с прямой спиной, положив руки на подлокотники, и молчал. И я видел, как в нём это разворачивается: медленно, тяжело, через восемьдесят лет собственной жизни.

Потом он покачал головой.

Один раз. Из стороны в сторону.

— Нет, — сказал он. — Дед был глава семьи.

— Вот именно, — сказал я.

Я вернулся к креслу и сел напротив него. На край, выпрямив спину.

Джон смотрел в окно.

Долго. Молча.

Я дал ему это время. Потом наклонился вперёд.

— Девятнадцатое октября восемьдесят седьмого. Четыре часа торговом до конца и утро двадцатого. Сколько ты тогда заработал?

Он поморщился.

— Игорь.

— Сколько, Джон?

Он помолчал.

— Сто тысяч, — сказал он. — Около ста тысяч.

— Хорошие деньги для восемьдесят седьмом. Отличные, я бы сказал.

— Это были очень хорошие деньги.

— А я, Джон, — сказал я, — с двухсот тысяч сделал девять миллионов.

—

В кабинете стало совсем тихо.

Он смотрел на меня, и я видел, как у него бледнеет лицо.

Он это знал. Не мог не знать: он сам исполнял мои ордера, он их видел, он их сводил. Но одно дело помнить, а другое — услышать вслух, в этом кресле, от человека, которого ты тридцать три года представлял себе стариком.

—ты делал то что я говорил, — сказал я. — Слово в слово. Ты слышал каждую цифру, которую я произносил, за секунду до того, как исполнить.

Он молчал.

— Ты взял сто тысяч. Я взял девять миллионов.

— И это было раз.

Я загнул второй палец.

— Найк. Я заходил через тебя, ты видел объём. И ты зашёл тоже — своими, следом, потому что уже начал верить.

Он кивнул.

— А потом ты звонил мне и спрашивал, когда я собираюсь продавать. Не «что ты думаешь о компании». Не «какие у неё перспективы». Ты спрашивал, когда продаю я.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я прав или нет?

Джон сидел неподвижно.

Потом молча кивнул.

— Дальше. Я продаю Найк и захожу в Интел. Ты купил?

Кивок.

— Девяносто восьмой. Я выхожу из Интела. Ты вышел следом.

Кивок.

И тут он не выдержал.

— Но он ещё рос, — сказал Джон.

Впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то живое. Не вежливость, не осторожность старого человека — обида. .

— Игорь, он рос ещё полтора года. Я вышел за тобой и потом полтора года смотрел, как эта бумага делает плюс шестьдесят процентов без меня.

— Рос, — согласился я. — А потом сложился втрое. И те, кто досидел, вернулись к тем же деньгам году к две тысячи седьмому. Девять лет в никуда.

— Тогда я этого не знал.

— И я тебе этого не сказал. Верно.

— А ушёл я в русскую нефть, — сказал я. — Осенью девяносто восьмого, сразу после дефолта, когда она стоила меньше, чем бумага, на которой её печатали.

Он смотрел на меня.

— Ты тогда не мог за мной пойти, я знаю. Но ты помнишь эту историю. Ты помнишь, чем она кончилась.

— Помню, — сказал он.

— Так вот, Джон. Я не выходил из Интела. Я перекладывался. Рост дал минимум десять хвостов

Он кивнул.

Я загнул следующий палец.

— Две тысячи первый. Я снова захожу через тебя. Эппл и ещё пара таких же акций, которые тогда никто не хотел брать даже даром.

Он молчал.

— Эппл в две тысячи первом стоила меньше, чем деньги, лежавшие у неё на счетах. Компания стоила дешевле собственной кассы, Джон. Аналитики писали, что её купит кто-нибудь на по частям. Я хорошо помню, что мне сказал твой трейдер, когда принимал заявку. Он спросил, точно ли я не ошибся тикером.

Я посмотрел на него.

— Ты шёл за мной?

Он ответил не сразу.

Опустил глаза, посмотрел на свои руки

.

— Да, — сказал он. — Я купил.

Помолчал.

— А потом, в две тысячи пятом, ты исчез.- тихо сказал он

Это была правда.

В две тысячи пятом умер Пётр Васильевич, и следом за ним у меня началась война, и я свои активы разбросал по другим счетам, скрывая о Аркадия.

— Скажи мне честно, Джон, — сказал я. — Ты как? Преуспевал?

Он поднял голову.

И вот тут я увидел то, ради чего, собственно, и задавал вопрос. Подбородок пошёл вверх, шея выпрямилась, и передо мной снова сидел не восьмидесятилетний старик, а тот тридцатилетний парень из ямы.

— Да, — сказал он. — Я преуспел.

Он произнёс это с абсолютно понятной мне гордостью. С той самой, которая держит человека на плаву дольше, чем любые деньги.

— Три года подряд выше рынка. Я открыл свой миленький, но фонд. Первые серьёзные клиенты пришли именно тогда. Я в те годы построил всё, что ты сейчас видишь вокруг.

— Верю, — сказал я.

И выждал ровно секунду.

— Ровно до две тысячи восьмого.

.

— Сколько ты потерял, Джон?

Он не ответил.

— Сколько?

— Половину, — ответил он.

— И?

Он посмотрел на меня.

— И продал.

— Хорошо, — сказал я. — Идём дальше.

Я сел обратно в кресло.

— Две тысячи девятый. Март. Я покупаю много. Очень много и почти без разбора, потому что в марте девятого разбирать было нечего — там всё лежало на полу.