Он помолчал.

— Вы тогда были молодой. И сейчас выглядите молодым.

— Тридцать три года прошло, — сказал я. — Молодость — штука временная.

— Это вы мне рассказываете?

Он положил обе руки на подлокотники.

Руки у него были старые, в пятнах, с тяжёлыми венами. Но лежали они спокойно, ровно, без единой дрожи.

— Я вас не узнал бы на улице, — сказал он. — Ни за что. Я бы прошёл мимо.

Потом посмотрел мне прямо в глаза.

— Но ваш голос я не забуду никогда.

И тут он замолчал. Долго.

Я не стал ничего говорить. Я понимал, где он сейчас находится.

Он находился в девятнадцатом октября восемьдесят седьмого года, в яме, в мокрой рубашке, с трубкой у уха, и кричал в неё, что он сейчас всё потеряет, а голос с другой стороны Атлантики говорил ему, что делать, минута за минутой, одиннадцать часов подряд.

Этот голос он слышал тридцать три года.

И вот у голоса наконец появилось лицо, и лицо оказалось не то.

Он первый вышел из этого молчания.

— Что вы пьёте? — спросил он, и голос у него снова стал деловым. — Кофе? Виски? У нас, кстати, приличный виски, что бы там ни говорил мой сын.

Чай, — сказал я. — Эрл Грей. С молоком.

Он удивлённо приподнял брови:

— Русский… и чай с молоком?

— Русский, — спокойно согласился я.

И ведь не станешь же объяснять человеку, что я родом с Дальнего Востока, где соседство с Азией давным-давно смешало все традиции и где такой чай — совершенно обычное дело. Для него, как и для большинства местных, Россия до сих пор оставалась бесконечной ледяной пустыней, по которой бродят медведи и уныло ползут танки. А в секретных бункерах при этом сидят вот такие непонятные русские, которые почему-то разбираются в устройстве мировой биржи получше половины аналитиков с Уолл-стрит.

Что-то в его лице сдвинулось.Он потянулся к массивным деревянным часам на столе, возле которых аккуратно притаилась панель селектора, и нажал клавишу:

— Паулина. Три чая, пожалуйста.

А затем перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Андрея, который всё это время сидел в глубоком кожаном кресле абсолютно молча, натянутый как струна, и, кажется, даже боясь лишний раз вздохнуть.

Через пять минут в дверях появилась Паулина, ловко толкающая перед собой изящную тележку на колёсиках. На ней красовались фарфоровый заварник, серебряный молочник, три чашки и на отдельном блюде — вот же зараза! — аккуратно выложенные те самые наши утренние пирожные Ispahan из Ladurée.

Она расставила всё с безупречной грацией так, чтобы шеф сразу не сообразил, откуда здесь кондитерский эксклюзив, и на долю секунды пересеклась со мной взглядом, едва заметно подмигнув.

Нет, ну она что, всерьёз решила подёргать судьбу за усы прямо на глазах у начальства? Ну-ну.

— Вот уж не думал, что у вас в офисе подают такие пирожные, — произнёс я, забирая из её рук чашку с чаем и с ироничным прищуром глядя ей прямо в глаза.

— Э-э… Да, Поулина, — удивлённо протянул Андрей, разглядывая роскошный десерт на столе. — А откуда у нас вообще такие вкусные пирожные взялись?

Я перевёл взгляд на Паулину, изо всех сил пытаясь сохранить каменное лицо и не засмеяться во весь голос. Ну, красавица, твой ход.

— Извините, сэр, — с абсолютно невозмутимым, профессиональным видом отчеканила она, повернувшись к Джону. — Сегодня утром было много учеников с курсов.Буфет пуст.А эти пирожные я получила в подарок.Но если я что то сделала неправильно я их заберу

— Не-не-не, — тихо рассмеялся Джон, добродушно махая рукой. — Спасибо, Полина! Ты у нас просто золото. Мы тебе явно должны поднять зарплату за такую внимательность.

И вот тут Паулина с изумительным артистизмом распахнула свои карие глаза, изобразив искреннее, святое удивление и детскую благодарность.

Ну Полька… Ну молодец! Не просто выкрутилась из пикантной ситуации, так ещё и премию себе у босса на ровном месте выбила.

Паулина улыбнулась и вышла.

Джон смотрел на меня и улыбался.

— Я часто тебя вспоминал, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как часто.

Он положил ладонь на подлокотник.

— Каждое Рождество вся семья собирается у меня. Дети, внуки, теперь уже правнуки, невестки, соседи — человек тридцать. Мы садимся за стол, и первый тост говорю я. И каждый год я говорю одно и то же: дай бог здоровья одному человеку, без которого никого из нас за этим столом не было бы.

— Они знают, о ком речь?

— Знают, что был один русский. — Он усмехнулся. — Остальное им знать необязательно.

Вот тебе и объяснение тридцати трёх декабрей подряд.

Он звонил мне не из вежливости. Он звонил после тоста.

Улыбка ушла с его лица медленно, как уходит вода в песок.

— И именно поэтому, Игорь, мне очень тяжело сказать тебе то, что я сейчас скажу.

— Говори.

— Я не могу сделать то, о чём просит Андрей.

Он произнёс это спокойно и твёрдо, как человек, который решение принял ещё до того, как вошёл в кабинет, а сюда пришёл только для того, чтобы объяснить.

— Это против правил. Не моих — вообще всех правил, на которых стоит этот бизнес.

Он поднял руку.

— Нельзя вот так, ни с того ни с сего, развернуть корабль и пойти неизвестным курсом. У нас полтора миллиарда под управлением. Мандаты, лимиты, инвестиционная декларация, комитет по рискам, аудит. За каждым процентом стоят живые люди, и каждый из них подписывал бумагу, где написано, во что мы вкладываем и во что не вкладываем .

А дальше произошло то, чего я, честно говоря, немного ждал.

Он начал мне объяснять.

Мягко, доброжелательно, с той особенной интонацией, с какой пожилой профессионал разговаривает с талантливым любителем.

Он рассказал мне про диверсификацию. Про то, что рынок в принципе непредсказуем, а те, кто утверждает обратное, либо жулики, либо будущие банкроты. Про то, что в две тысячи восьмом все тоже были уверены, что знают, чем всё кончится, — и большинство ошиблось не в направлении, а в сроках, а на рынке ошибиться в сроках хуже, чем ошибиться в направлении.

Он объяснил мне, что такое фидуциарная ответственность.

Он сказал: «Игорь, ты частный инвестор, ты играешь своими деньгами, и это прекрасно, ты можешь себе позволить любую смелость. А я управляю чужими».

Я слушал внимательно.

Внимательно, потому что каждое его слово было правдой, а ещё потому, что напротив меня сидел человек, которому я тридцать три года назад по проводному телефону диктовал, что покупать и в какую секунду продавать, — а он выполнял и плакал в трубку.

И вот теперь он объяснял мне, как устроена биржа.

Я не обиделся.

Так всегда и бывает. Человека вытаскивают из ямы, а потом он совершенно искренне помнит, что выбирался сам, — просто ему тогда немного помогли. И это не подлость. Это устройство памяти. Она милосердна к своему хозяину.

Обидно другое. Пока он говорил про фидуциарную ответственность, я понимал, что цифрами его не взять. Ни моими миллионами, ни падением круизов, ни чем угодно.

Значит, придётся иначе.

— Андрей, — сказал я. — Выйди, пожалуйста.

В кабинете стало очень тихо.

Андрей вскинул голову. На лице у него появилось выражение, которого я у него никогда не видел: растерянность.

Он сидел в этом кресле как приклеенный, и в его мире то, что сейчас произошло, было невозможно. Его выставляли из разговора, который он сам организовал, в конторе, где он партнёр, и делал это его собственный тесть.

Он посмотрел не на меня. Он посмотрел на Джона.

Вот это, кстати, было очень полезно — увидеть, к кому он поворачивается в такой момент.

Джон помолчал секунды три и кивнул.

Один раз, коротко, не глядя на него.

Андрей встал и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, и мы остались вдвоём.

Я поднялся, взял со стола свою чашку и отошёл к окну.