— Пап, ты где вообще? — Голос был собранный, строгий, с отчётливыми командирскими нотками. — Я по локатору смотрю: ты пятнадцать минут стоишь на одном месте перед отелем. Там ледяной ливень. Ты под навес хотя бы зашёл или опять изображаешь бессмертного?

Я усмехнулся.

Минуту назад я стоял и ковырялся в двадцати двух годах собственной жизни, а теперь мне в ухо цепко и деловито стучало настоящее.

— Зашёл, командир, — сказал я, делая шаг под сухую арку. — Не ворчи. Дышал воздухом и думал.

— Поменьше думай на холоде.

Тон у неё смягчился.

— Пап, Андрей освободится раньше. Просил, чтобы ты приехал к нему в офис.

Я помолчал секунду.

— А сам он попросить не мог?

— Пап.

— Я просто уточняю. У человека есть телефон. Телефон у него в руке восемнадцать часов в сутки.

— Пап.

— Всё, понял. Еду.

Она положила трубку раньше, чем я успел добавить что-нибудь ещё язвительное.

Я застегнул воротник и вышел из-под арки в дождь.

Такси в это время ловится плохо. Стоишь, поднимаешь руку, мимо проезжают занятые, и злишься уже не на жену и не на зятя, а на весь этот город сразу.

Интересно а Поулина готовить умеет ?- что за мысли

Такси я поймал через семь минут, промокнув окончательно.

К подъезду мы подъехали в двенадцать. Я вышел, отряхнулся, и пошёл к дверям, на ходу приводя себя в состояние человека, который приехал разговаривать,.

Андрей ждал меня внизу.

Это было первое, что я отметил. Он не сидел в кабинете, не прислал секретаря, не написал «поднимайся, шестнадцатый». Он спустился и стоял в лобби у лифтов.

И выглядел он совсем не так, как вчера.

Хмурый, тяжёлый, придавленный мужик, который весь вечер таскал в голове что-то неподъёмное, куда-то делся. Передо мной стоял собранный человек в идеально сидящей тройке, гладко выбритый, с прямой спиной и абсолютно пустым лицом.

Так выглядит мужик, который принял решение и больше его не пересматривает.

— Игорь. — Он коротко пожал мне руку. — Ты промок.

— Я заметил.

— Пойдём.

—

Паулина сидела на своём месте.

Прямая спина, собранные волосы, блузка застёгнута под горло. Та самая девушка из первого дня, к которой невозможно придраться и о которой невозможно ничего сказать.

Я шёл мимо стойки в полушаге за Андреем.

И, проходя, подмигнул.

Но Поулина продолжала печатать.

Только левая бровь у неё поднялась на миллиметр и тут же вернулась на место.

Всё. Больше ничего не было.

Умеет держать себя.

Странная вещь, о которой я, наверное, не должен думать но мне нравится её видеть..

Не «хочется» — с этим как раз всё просто и понятно, и в этом нет ничего нового.Новые отношения. А именно нравится сам факт: я вхожу в помещение, там за стойкой сидит эта девочка, становится спокойно.Как лекарство от боли. Нет ,его болит, есть- облегчение.

Я это отметил спокойно. Не стал ни отмахиваться, ни разбираться. Просто зафиксировал: есть такой факт, вот он.

Потом разберусь.

Хотя, если по-честному, разбираются с такими фактами обычно уже задним числом и, как правило, с чужой помощью.

Мы прошли коридор насквозь, мимо стеклянных кабинетов, мимо кухни, мимо переговорных с номерами на дверях.

В самом конце Андрей открыл дверь без таблички.

Кабинет был стильный. По-настоящему, без дураков.

Тёмное дерево на стенах — не панели под дерево, а дерево. Ковёр глубокого зелёного цвета, гасящий шаги полностью. Три кожаных кресла и низкий стол между ними. Небольшой диван у стены. Буфет , за стеклом — стаканы толстого хрусталя и два графина.

И окно во всю стену.

Отсюда была видна река и мост, и низкое январское небо, придавившее город так, что верхушек нескольких башен просто не существовало — они уходили в серое и там кончались.

Дождь шёл ровно, без ветра, и по стеклу текло сплошным полотном.

Ни одного компьютера. Ни одного монитора. Ни одной бумаги.

— Чей кабинет? — спросил я.

— Ничей.

Андрей подошёл к буфету, налил из графина воды, поставил один стакан передо мной, второй взял себе.

— Формально числится за фондом. Фактически сюда водят тех, кого не хотят вести ни в переговорную, ни у себя.

— То есть?

— Клиентов, которые уходят. Людей, которых увольняют. И тех, с кем разговаривают о вещах, которых потом не было.

Он сел в кресло напротив окна.

— Отец Джона-младшего сидел в этом кресле, когда решал, брать меня или нет. Десять лет назад.

— И как оно?

— Тогда было очень неудобное, — сказал Андрей.

Я сел напротив.

Кресло действительно оказалось так себе: слишком глубокое, слишком мягкое, из тех, в которых невозможно принять деловую позу. В таком кресле мужчина автоматически откидывается назад и оказывается ниже собеседника.

Я это отметил и сел на край, выпрямив спину. Старая привычка. Меня в своё время учили, что в кабинете нет ни одного случайного предмета, и с тех пор я в чужих кабинетах сажусь как в приёмной у следователя.

— Он опаздывает? — спросил я.

— Нет. Он всегда приходит вовремя. — Андрей помолчал. — Игорь. Он в очень плохом настроении.

— Из-за сына?

— Из-за всего.

Мы с ним ни разу в жизни не виделись.

Ни разу. Тридцать три года.

Только телефон. Иногда по делу. И обязательно — Рождество: каждый год, в один и тот же день, он звонил сам и поздравлял. Не я его. Он меня. Тридцать три декабря подряд, включая тот, когда у него умерла жена, и тот, когда у меня убили Лену.

Я не искал с ним встречи. Он не искал со мной.

Думаю, мы оба понимали одно и то же: пока между нами провод, всё держится. Голос можно объяснить чем угодно — везением, чутьём, наглостью молодого русского. А если сядешь напротив и посмотришь человеку в глаза, придётся что-то с этими делать.

Ни разу за все эти годы он не спросил меня, откуда я знал.

И я попросил его ровно один раз. Взять Андрея.

Один звонок. Одна фраза: возьми парня, посмотри сам, Он не задал ни одного вопроса, и через две недели мой будущий зять сидел в этом самом кабинете в этом самом неудобном кресле.

Тридцать три года долга и одна просьба.

Сегодня, наверное, спросит.

Дверь открылась, и вошёл старик.

Лет под восемьдесят. Сухой, лёгкий, без единого лишнего килограмма. Тёмные глаза, тёмные брови и копна абсолютно седых волос — густых, как у молодого. Свитер, обычные брюки, в руке трость, на которую он почти не опирался.

Итальянец. Или испанец. Кто угодно, только не тот, кого я тридцать три года себе рисовал.

А рисовал я его так: рыжий, полный, громкий ирландец с красным лицом, любитель пива и барбекю на заднем дворе. Не знаю, откуда это взялось. Наверное, из голоса — он всегда говорил быстро, шумно и с хрипотцой.

Ничего общего.

Передо мной стоял сухощавый интересный старик, на которого женщины его возраста, подозреваю, до сих пор оборачиваются.

—

Он сделал два шага и остановился.

Смотрел на меня молча. Я поднялся.

Мы стояли и разглядывали друг друга, как разглядывают вещь, о которой тридцать три года слышали, но никогда не видели.

— Вы Игорь Пахомов?

Он спросил это так, будто заранее не верил в ответ.

— Да, — сказал я.

— Ну да, — сказал он. — Ну да.

Он опустился в кресло у окна, поставил трость рядом и продолжал меня рассматривать. Без всякого стеснения, как смотрят в его возрасте, когда на приличия уже жалко времени.

— Я вас тоже представлял другим, — сказал он.

— Каким?

— Старше.

Я усмехнулся.

— Глупо, да? Мы разговаривали тридцать три года. Я знал, сколько вам лет, я мог посчитать. И всё равно в голове у меня вы были старик. Потому что так не бывает: мальчишка не может знать того, что вы знали.