— Ещё бы не знать, — хмыкнул Серёга в трубку. — Парень упёртый, с характером. С ним наш привычный подход «я тебе сказал — ты пошёл и сделал» точно не пройдёт. Тут лобовая атака бесполезна, только всё испортишь.

— Угу, — с досадой процедил я. — Да ещё и совесть у него, понимаешь ли, проснулась. Вкладчиков он бросать не хочет, за чужие портфели переживает. Моралист хренов... Взял себе в голову, что обязан отвечать перед клиентами до последнего цента.

— Ну, зато честный. За это ты его к Алиске в своё время и подпустил, — поддел меня Сергей,

— Ладно, давай ещё раз по Ковчегу детали пройдёмся, раз уж мы на связи…-перевел разговор я

Доклад Серёга дал в сухо, по пунктам, Для меня это звучит лучше любой музыки.

Центральный дом — почти две тысячи квадратов — сдан под ключ. домохайки заступила на хозяйство и навели там свой порядок, Гостевая зона, спортзал, три изолированные комнаты для отдыха укомплектованы полностью. Три — потому что изоляция при необходимости должна быть настоящей, с отдельным входом и отдельной вентиляцией, а не «поживи пока в дальней спальне».

Сауна и закрытый бассейн, прогреты и переведены в дежурный экономичный режим.

Сухие склады и погреба забиты под потолок: консервы, крупы, мясо медикаменты. Отдельным списком — то, чего в марте не будет ни за какие деньги. Я тогда заказал столько, что кладовщик дважды переспросил, не ошибка ли в накладной.

Промышленные морозильники загружены полностью.

Одиннадцать отдельных двухкомнатных домиков — для семьи и для нужных людей — стоят в полной готовности. Каждый превращён в автономную микрокрепость с тройным резервированием по теплу: магистральный газ, электрокотлы и печи на дровах. Дрова колотые, сухие, под навесом,. Если инфраструктура выгорит дотла, домики переживут это, не заметив.

Вода — своя скважина, сто двадцать метров, с двумя насосами: рабочим и резервным.

Электричество — стационарные газовые генераторы с автоматическим вводом резерва. При обрыве внешней сети переключение занимает четыре секунды. Лампочки при этом даже не мигают.

— Игорь мы готовы к любому раскладу, — подытожил Сергей. — Хоть глухая осада, хоть полный блэкаут. Автоматика обкатана, на автономку уходим по щелчку.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь про воду.

— Всё на месте.

Про воду — это отдельная история, и я на ней настаивал дольше всего.

Дом стоит на берегу. Дорога до Москвы одна, и я слишком хорошо знаю, что происходит с единственной дорогой в тот момент, когда она вдруг всем нужна. Поэтому у ковчега должен быть второй выход. Не запасной — второй.

Эллинг я построил вместе с домом.

Внутри стоят два катера, и вот тут, признаюсь, я получил больше удовольствия, чем от всего остального проекта.

Первый — рабочий. Алюминий, семь метров, плоское дно, водомёт под двести пятьдесят сил. Ему безразличны мель, топляк и лёд по кромке. На нём можно уйти туда, куда не пройдёт ни один нормальный корпус, и вытащить его на любой берег вдвоём.

Второй — тяжёлый. Одиннадцать метров, дизель, каюта с четырьмя спальными местами, камбуз, автономный отопитель, запас хода около шестисот километров. На нём можно неделю жить, не сходя на берег, и это доплнтеьный уход сажу девочек и на выход если в доме вспыхнет корона

Оба стоят на подзарядке, оба готовы к спуску за двадцать минут.

Топливо — своя ёмкость на пять кубов, зарытая, с ручной помпой на случай, если электричества не будет вообще.

Я знал, что два катера в эллинге со стороны выглядят как блажь и дорогие игрушки уставшего от жизни мужика. Возможно. Когда я подписывал счёт на укрепление береговой линии и постройку закрытого пирса, я и сам себе это сказал.

Но у любой настоящей крепости должно быть минимум два выхода. Иначе это не укрытие, а мышеловка с очень хорошим евроремонтом.

— Серёга, — повторил я в трубку. — Слушаю, Игорь Иванович. — Держи всё в полной готовности. Скоро начнётся. — Да без проблем, — ответил он. А потом помедлил пару секунд и спросил с лёгким недоумением: — Только... что ты с этим всем делать-то будешь, когда корона закончится?

Эх, Серёга... Знал бы ты, что пройдут годы, и некоторые события будущего заставят людей вспоминать эти маски и карантины с тихой, почти нежной ностальгией. Я вспомнил, как в своей прошлой жизни нырял с семьей в израильское бомбоубежище под вой сирен во время ночного обстрела Ираном, и точно знал: эпидемия — это далеко не самый страшный кошмар, который может свалиться на человечество.

— Серёга, старость — это просто неистребимое желание ни от кого в этой жизни не зависеть. И не мне одному, а всем нам. Тебе-то самому плохо там будет жить?

— Да не, наоборот, — в голосе сурового управляющего проскользнула непривычно тёплая нота. — Тем более Дашка вторым беременна.

— Да ладно? — я искренне улыбнулся. — Мужик, поздравляю! Кто?

— Вроде девочка.

— Как назовёте? — ухмыльнулся я.

— Понятное дело, Лена, как ещё? — расхохотался Серёга.

-Черт Серега, Алиса возможно тоже назовет Леной- проворчал я

—Ну и что Будет у нас теперь в домедве Лены бегать!-продолжал смеяться Сергей

— Ладно, на связи. Спасибо за работу, Серёга. — Не за что, Игорь Общее дело делаем.

Я прервал связь и убрал телефон в карман пальто.

Всё было готово.

Осталась самая сложная часть плана: загнать в этот ковчег мою строптивую, семейку..

Резкая триоль звонка выдернула меня из воспоминаний.

Оказывается, пока я механически набирал номер и раздавал Серёге распоряжения, где-то в глубине головы всё это время крутилась Катя.

Скажу честно, как есть.

Ревности не было.

Я ждал её. Я к ней готовился, я знал, как она работает, я видел, что она делает с мужиками моего возраста, — и приготовился давить её в себе неделями.

А она не пришла.

Двадцать два года брака, «Мустанг», ночь, аккуратный Владик с дипломом — и внутри пусто. Не больно, не горячо. Как отмороженная щека: трогаешь пальцем и понимаешь, что трогаешь, а ощущения нет.

Мне не хотелось ни звонить, ни выяснять, ни, тем более, ехать разбираться. Я даже поймал себя на том, что не могу вспомнить, как он выглядит, — хотя видел фотографии.

Раздел имущества меня тоже не трогал. Деньги, квартиры, дома — цифры в ведомости и куски бетона. Отдам сколько положено, спорить не буду, у меня на это нет ни времени, ни желания.

Не давало покоя другое.

Чего тебе не хватало?

Вот единственный вопрос, который во мне сидел, и сидел он не как обида, а как заноза в ладони: не болит, а мешает.

Двадцать два года. Ни одного дня, когда бы ты чего-то не могла себе позволить. Ни одной ночи, когда бы ты не знала, где я. Ни одного случая, чтобы я поднял на тебя руку, голос или лишил деньги.

Ты хоронила мать — я всё сделал сам, ты только стояла рядом. Ты рожала двойню в, и три недели после этого я не выходил из клиники, а бизнес шёл сам, как хотел, Ты сказала «хочу квартиру» — я купил. Ты сказала «хочу море» — я купил на море.

Чего не хватало?

Я задавал себе этот вопрос под дождём на Манхэттене минут пятнадцать и в итоге получил ответ, который мне не понравился.

Всего перечисленного.

Точнее — того, что во всём перечисленном не было ни одной вещи, которую она сделала бы сама.

Я хоронил её мать. Я строил дом. Я решал, где море. Ей оставалось только смотреть и говорить спасибо, а спасибо, если говорить его двадцать два года подряд, постепенно начинает жечь горло.

Вот и весь ответ.

Она пошла к Владику не за мужиком. Она пошла туда, где её впервые за двадцать два года о чём-то спросили.

Тоже мне, открытие. Мне для этого понадобилось полвека и один снежный барс за стеклом.

Я смахнул с экрана каплю и прижал телефон к уху.

На дисплее горело: Алиса.

— Да, дочка.