Настя с Аней — не знаю. Им семнадцать, у них есть всё, и это ровно то, о чём я только что думал. Я, если по-честному, делаю с ними сейчас то же самое, что Джон-старший делал с сыном.

Правда, тут есть одно отличие, и я за него держусь.

Джон-старший давал сыну и говорил: «Бери». Я даю и молчу. Я никогда не говорил девчонкам, сколько у нас денег. Ни разу. Они знают, что мы не бедные, — было бы странно этого не знать, — но настоящих цифр не знает ни одна, и узнают они их когда станут самостоятельными. Ну по крайней мере я на это надеюсь.

Помогает ли это? Не уверен.

В магазине на Вустер-стрит они не взяли ничего, и я весь вечер ходил гордый. А потом сам себе сказал, что, может, они просто не хотели, ведь у них пока есть все.

Так что не знаю. Тут вообще никто ничего не знает, а те, кто утверждает обратное, обычно ещё не дошли до конца.

Иван — маленький.

Вот и весь мой расклад. И никакого утешения из этого не следует.

Дошёл я минут за сорок.

В доме пахло— пирогами.

Я почувствовал это сразу, ещё из лифта.

Алиса печёт, когда нервничает. Это у неё лет пятнадцати лет .Тогда еще и Катя пекла: если у неё что-то не сходится в голове, она заводит тесто. Пекла она в девятом, когда провалила первый экзамен. Пекла, когда Андрей три недели не мог решиться сделать предложение. Пекла всю первую беременность.

В доме пахло— пирогами.

Я почувствовал это сразу, ещё из лифта.

Алиса печёт, когда нервничает. Это у неё лет пятнадцати лет .Тогда еще и Катя пекла: если у неё что-то не сходится в голове, она заводит тесто. Пекла она в девятом, когда провалила первый экзамен. Пекла, когда Андрей три недели не мог решиться сделать предложение. Пекла всю первую беременность.

Значит, ей позвонили. Или она сама почувствовала.

Дверь мне открыла Настя, босиком, в моей футболке до колен, с телефоном в одной руке и куском пирога в другой.

— О! Дед пришёл!

— Я тебе не дед.

— Пап пришёл! — крикнула она в глубину квартиры, не поворачивая головы. — Он злой!

— Я не злой.

— Ты злой, у тебя на лице все написанно

В квартире было чисто.

Не прибрано — а вот именно чисто, как бывает, когда человек весь день ходил по дому и что-то делал руками. Ковёр пропылесосен, детские кубики собраны в корзину, на кухне ни одной тарелки в раковине.

Это тоже её способ успокоится.

И запах.Что за запах.

С капустой и с яблоками. Два противня, оба уже вынуты, оба стоят под полотенцем, и от них по всей квартире идёт этот тёплый, домашний, русский дух.

Я снял пальто и минуту постоял в прихожей.

Час назад назад я вышел из стеклянного здания, где всё пахнет кондиционером и деньгами, а из живого только кофемашина. А тут — пироги, детские кубики в корзине и тихое ровное спокойствие .Женщины ждут отца и мужа,Наверное это счастье

Алиса вышла из кухни с полотенцем через плечо.

Волосы собраны, на щеке мука, живот вперёд, тапки на босу ногу.

— Ну?

— Что «ну»?

— Пап.

— Всё нормально, — сказал я. — Разговаривали.

— Андрей не берёт трубку.

— Он там остался.

Она посмотрела на меня.

Секунды три, тем самым взглядом, который у них с Аней одинаковый,

Потом сказала:

— Мой руки. Пирог остывает.

Пирог был хороший.

С капустой — тот, который надо есть горячим и обжигаться. С яблоками — тот, который потом, к чаю.

Я съел три куска и понял, что за весь день ел только утром.

Аня сидела напротив, поджав ноги под себя, и наблюдала за мной. Она вообще много наблюдает. Она в этой семье что-то вроде камеры на стене: молчит, смотрит и всё складывает.

— Пап.

— Что?

— Ты выиграл или проиграл?

Я задумался.

Хороший вопрос..

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Узнаю через неделю.

Аня кивнула и больше ничего не спросила.

Моя порода. Никуда не денешься.

Монополию притащила Настя.

Просто ушла в комнату, вернулась с коробкой и грохнула её на стол.

— Играем.

— Настя.

— Играем! Дед… Пап приехал, все дома, никто никуда не идёт. Играем.

Я хотел отказаться.

Я, честно говоря, ненавижу настольные игры. Я весь день выкручивал руки восьмидесятилетнему американцу, и последнее, чего мне хотелось, — раскладывать по столу картонные карточки с домиками.

— Пап, — сказала Аня. — Играем.

И я стал раскладывать карточки с домиками.

Играли впятером. Я, Алиса, Настя, Аня и Иван.

Ивана посадили за стол на подушку, потому что иначе он не доставал. Ему выдали фишку, деньги и объяснили правила, из которых он усвоил ровно одну вещь: надо кидать кубик и двигать собачку.

Дальше пошло вот что.

Настя играла так, как живёт. То есть покупала всё, на что попадала, не глядя. Первые два круга она скупала подряд, восторженно объявляя каждую покупку, а на третьем обнаружила, что денег нет, и начала требовать заём.

— Аня, дай две сотни.

— Нет.

— Ань!

— Нет.

— Ты вообще ничего не покупаешь, у тебя куча денег!

— Именно поэтому, — сказала Аня.

Аня первые три круга не купила ничего. Вообще. Она ходила по доске, копила и молчала, и я по-настоящему занервничал где-то на четвёртом, когда понял, что она делает.

Она ждала, пока сестра разорится, чтобы забрать нужное дёшево.

Семнадцать лет. Никто её этому не учил. Я, во всяком случае, не учил — я вообще никогда с ними об этом не разговаривал.

—

Алиса играла хуже всех, и это было предсказуемо.

Она прощала долги. Всем. Иван попадал на её улицу — она махала рукой. Настя не могла заплатить — она говорила «потом отдашь». К шестому кругу у неё было полдоски и ни цента.

— Лисёнок, — сказал я. — Ты сейчас разоришься.

— И что?

— Ничего.

Я даже не стал объяснять.

Она донор

А я играл плохо.

Точнее, я играл слишком хорошо, и это оказалось хуже всего.

Я поймал себя на этом кругу к пятому. Сижу, считаю вероятность попадания на свои улицы, прикидываю, сколько у кого наличности, держу в уме, кто когда пройдёт мимо старта. Всё как на работе, только фишки картонные.

Настя предложила мне обмен — отдать ей оранжевую улицу за две синие.

Я отказался. Автоматически, не думая. Потому что оранжевые в этой игре — самые ходовые, на них попадают чаще всего, и любой, кто играл больше трёх раз, это знает.

— Ну пап!

— Нет.

— Тебе они вообще не нужны!

— Нужны.

И тут я увидел её лицо.

Ей семнадцать. Она играет с отцом, в дурацкую картонную игру за кухонным столом. Ей не нужны оранжевые улицы. Ей нужно, чтобы отец с ней поменялся.

Я поменялся.

Через два хода она на этом разорилась окончательно и была абсолютно счастлива.

Вот такой из меня, оказывается, стратег.

—

А потом случилось то, ради чего, наверное, стоило играть.

Иван, который к тому моменту уже потерял всякий интерес к правилам, начал раздавать свои деньги.

Просто так. Брал из своей кучки бумажки и клал перед каждым по одной.

— Это тебе. Это тебе. Это тебе.

— Ваня, так нельзя, — сказала Настя.

— Можно, — сказал Иван.

И положил бумажку передо мной.

—

Я сидел с этой картонкой в руке.

Пятьдесят один год. За плечами восемьдесят седьмой, девяносто восьмой, две тысячи восьмой. Сегодня утром я одним движением поставил четверть миллиона долларов. Сегодня днём я объяснял человеку, что у него нет фонда.

А сейчас передо мной сидел трёхлетний пацан и раздавал деньги, потому что не понимал, зачем их держать.

И, что характерно, он был единственным за этим столом, кому играть было по-настоящему весело.

Остальные считали.

—

Выиграла Аня.

Разумеется, Аня. Она добила меня на предпоследнем круге — я встал на её улицу с двумя домами, и у меня не хватило.