Я застёгнул пуговицу на пиджаке и окинул Паулину внимательным взглядом. Внутри у меня смешались лёгкая ирония и отцовская гордость. Моя девочка. Моя кровь. В её возрасте я точно так же выжигал взглядом любые препятствия, и видеть, как моя тридцатилетняя дочь держит в страхе весь этот сытый нью-йоркский офис, было неожиданно приятно.

Я подошёл и обнял её.

Хотел поставить точку. Честно. Обнять, поцеловать в макушку, сказать что-нибудь тёплое и уйти — так заканчивают взрослые люди, у которых обоих есть дела.

Полотенце упало.

В большом зеркале напротив я увидел то, что заставило забится сердце.

Я сглотнул.

— Сколько у нас времени? — спросил я, целуя её сзади в шею.

— Сорок минут, — сказала она куда-то в сторону. — Мне надо быть на работе.Но я хотела заскочить поесть до работы

Есть я не успевал.

Я хотел позавтракать. Я двое суток нормально не ел, если не считать кубинского сэндвича, и с утра думал только про яичницу.

— Извини, — сказал я хрипло . — Придется тебе побыть голодной.

И толкнул её к кровати.

Есть всё-таки что-то хорошее в отношениях без обязательств.

Никто ничего не должен. Никто ничего не выясняет. Никто наутро не спрашивает, что это было и что будет дальше, потому что оба взрослые и оба знают ответ: ничего.

Я не буду делать вид, что мне было стыдно. Стыдно мне не было.

Мы с Катей женаты двадцать два года, и я не собираюсь тут ничего оправдывать: было — значит было. Скажу только одно. За все двадцать два года такого со мной не случалось ни разу, а случилось через восемь дней после того, как я услышал «я ненавижу тебя».

Совпадение, наверное.

Через полчаса я запихивал её в такси.

Оба запыхавшиеся, оба опаздывающие, оба делающие вид, что ничего особенного не произошло. Она красила губы прямо на ходу, глядя в телефон, и умудрилась не промахнуться.

Такси уехало.

Я остался на тротуаре и понял две вещи.

Первая: я хочу есть, и уже зверски.

Вторая: она тоже не ела. Она вообще ничего не ела с вечера, я это точно помню. И сейчас поедет прямо на работу, в этот бетонный склеп, и будет до вечера сидеть за своей базальтовой стойкой на кофе.

И вот тут во мне проснулась совесть.

девочка осталась без еды.

Я стоял на углу в чужом городе, пятидесяти одного года от роду, и меня всерьёз грызла мысль, что человек уехал на работу голодным.

Первое такси я поймал за минуту.

— Где тут можно нормально поесть?

Водитель посмотрел на меня в зеркало и начал перечислять. Он перечислял долго, с интонацией человека, которому впервые за неделю задали интересный вопрос, и по дороге успел рассказать, где кормят хорошо, где кормят дорого и где кормят так, что потом два дня плохо.

Пока он говорил, я заказал доставку.

Китайскую. С двойной порцией всего, потому что в таких случаях я не умею мелочиться. Плюс супы, плюс закуски, плюс что-то, чего я даже не понял, но взял, потому что назывался пункт аппетитно.

Адрес я вбил автоматически. Офис фонда. Шестнадцатый этаж.

И только когда нажал «отправить», до меня дошло.

Я только что отправил гору китайской еды прямо на ресепшен фирмы, где работает мой зять. На стойку, за которой сидит девушка, чью судьбу, по её собственным словам, может решить одним взглядом моя дочь.

Я вздохнул.Опять штирлиц был близок к провалу да его радистка Кэт тоже.

Цветы я заказывать не стал. Цветы бы её точно похоронили.

Мексиканское место оказалось третьим в его списке Я вошёл туда в половине двенадцатого и вышел через тридцать минут, наевшись до состояния, в котором думать уже необязательно.

Всё было вредное. Всё было жирное. Всё было вкусное.

Я сидел за пластиковым столом, ел руками и в очередной раз думал о том, что мой рацион в Москве состояла из ресторанов похожих на ресторан с пеной на тарелке, а сейчас я ем в забегаловках, где салфетки лежат стопкой в железном стакане.Вредный фастфуд. Моя дисциплина пред началом короны трещала по всем швам

Уже на выходе телефон дёрнулся.

Сообщение от Паулины.

Она писала, что если я и дальше буду так за неё волноваться, то она, пожалуй, согласна оставаться голодной.

Я улыбнулся и убрал телефон в карман

Я жил в Нью-Йорке уже неделю и скажу сразу: этот город не нравился мне ни в той жизни, ни в этой.

Он похож на монстра Франкенштейна, сшитого из лоскутов, которые не сочетаются в принципе.

Стеклянный, задыхающийся от денег Манхэттен через пару перегонов метро упирается в нищету Южного Бронкса. Зеркальные башни бросают тень на гниющий кирпич. Парфюмерный лоск Пятой авеню мешается с чадом дешёвого фастфуда и вонью из решёток. Из этих решёток вечно валит пар, будто под городом что-то варят и никак не доварят.

В одном квартале швейцар в перчатках открывает дверь, в соседнем спит человек на картоне, и обоим на это плевать. Здесь никто не удивляется. Здесь удивление стоит времени, а время тут — единственная валюта, которой по-настоящему дорожат.

Город-гибрид, слепленный из крайностей. У такого нет ни единого шанса обрести цельную душу.

Но при всём своём уродстве он жил. Не просто жил — кипел, гудел и пёр вперёд.

В нём титаническая мощь, этого не отнять.

Он не спит ни секунды. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю прокручивает через свои бетонные жернова триллионы долларов, чужие судьбы, чужие амбиции. Перемалывает и выплёвывает, и на место каждого перемолотого назавтра встают трое.

В шесть утра здесь уже очередь за кофе. В два ночи — очередь в ресторан. В любое время суток кто-то куда-то опаздывает, и опаздывает так, будто от этого зависит судьба человечества.

Москва бывает жёстче. Но Москва хотя бы иногда выдыхает. Этот — никогда.

И, глядя на нескончаемый поток на улицах, на эти очереди, на людей, которые едят на ходу и разговаривают на бегу, я прекрасно понимал Андрея.

Он здесь десять лет.

Приехал сразу после университета, с ходу влез в мясорубку, пропитался её логикой до костей и добился всего сам. Десять лет он просыпался внутри вечного двигателя и десять лет видел одно доказательство: двигатель работает. Всегда. При любых обстоятельствах. После одиннадцатого сентября работал. После восьмого года работал.

Как такой человек поверит, что существует сила, способная заглушить мотор за одни выходные? Поставить колосса на паузу, запереть вышколенных волков с Уолл-стрит по квартирам и превратить звенящий от денег Манхэттен в пустую декорацию?

Да я бы и сам не поверил.

Если бы не прожил это своими глазами. Если бы в той жизни не видел эти оглушительно тихие улицы, по которым можно идти по осевой и никого не встретить.

Я бы посмотрел на такого гостя со сдержанной жалостью и мягко поинтересовался, давно ли он был у врача.

Именно так на меня и смотрел мой зять.

Из-за этого контраста я и застрял здесь ещё на две недели. А может, и дольше.

Хотя, если честно, через два дня после театра я уже заскучал.

Настолько, что всерьёз прикидывал: взять билеты, забрать младших и улететь в Москву. Всё равно через месяц, максимум полтора, мы все окажемся в одном доме.

Скучно стало по простой причине: я оказался никому не нужен.

Настя с Аней с самого утра сваливали к своим подружкам, выторговав себе ещё немного свободы. Иван уходил в садик. Алиса, несмотря на шестой месяц и токсикоз, который никак не хотел заканчиваться, как ни в чём не бывало собиралась и уезжала на работу.

И оставался я. В чужой квартире, с чашкой кофе и полным отсутствием дел до вечера.

Скажу как есть: мужик без дела опасен. Он начинает наводить порядок в чужих жизнях. Больше ему заняться нечем.

Про работу Алисы надо отдельно.

Она принципиально отказалась идти под тёплое крыло мужа. С дипломом Стэнфорда пошла в обычную адвокатскую контору обычным секретарём-референтом.