Сам, без меня. Посидел, свесив ноги, минуты три, потом хрипло спросил:

— Игорь. Где рынок?

Я повернул к нему экран.

Он посмотрел, кивнул и лёг обратно.

Это были первые его слова за двое суток. Про рынок.

Мужик.

—

22 февраля. Суббота

Биржа была закрыта.

Корона не отдыхала.

Утром лента выглядела уже совсем не так, как неделю назад.

Южная Корея. За сутки выявлены сотни новых случаев. Общее число подтверждённых — четыреста тридцать три. Основным очагом становится Тэгу.

Италия. Число заражённых растёт стремительно. Подтверждена вторая смерть. Вирус находят уже в нескольких областях.

Иран. Новые случаи и новые смерти. Закрываются школы и университеты, соседние страны начинают ограничивать сообщение.

ВОЗ. Окно возможностей для сдерживания эпидемии сужается.

Вот эта последняя фраза, если кто не заметил, была самой страшной за всю неделю.

Международная организация, которая по должности обязана быть осторожной в формулировках, официально сказала, что времени остаётся мало.

Её прочитали и пролистали дальше.

Ещё несколько дней назад коронавирус можно было считать китайской проблемой.

К субботе эта версия рассыпалась окончательно.

Китай оставался эпицентром, но новые очаги возникали одновременно в Европе, на Ближнем Востоке и в Азии. Не последовательно, не по цепочке — одновременно.

А это означает только одно: он уже везде. Просто в большинстве мест его пока не ищут.

Для рынка это меняло всё.

Если страны начнут закрывать границы — первыми лягут те, чей бизнес построен на свободном перемещении миллионов людей.

Я открыл список, лёжа, положив планшет на грудь.

Круизы. Второй круизный оператор. Авиакомпания. Гостиничная сеть. Казино и курорты.

Пять разных компаний, пять разных отраслей.

И ставка одна.

Люди перестанут путешествовать.

Для меня это была информация из будущего.Для других, пока это была гипотеза

. Красивая, логичная, полностью подтвержденная новостями — и совершенно ничего не стоившая, потому что биржа откроется только в понедельник.

Но была ещё одна бумага, и она рассказывала противоположную историю.

Маски.

Девятнадцатого февраля она стоила меньше пяти долларов. В пятницу закрылась около пяти семидесяти.

Правда, часть этого роста сделали мы сами — в бумагу с копеечным оборотом залезли с двадцатью миллионами и своими же покупками подтащили её к семи, а потом отпустили.

Сам по себе рост был не впечатляющий.

Впечатлял объём.

—

Деньги начинали заходить в компанию, которая производит то, что месяц назад было не нужно вообще никому.

Рынок ещё не паниковал.

Но кто-то уже покупал маски.

—

И вот что мне понравилось.

В последний день, когда Полина докупала на четыре миллиона по моему приказу, отданному сквозь бред, объём после её покупок не подскочил.

Он был уже большой сам по себе.

Раньше наши деньги двигали эту бумагу. Теперь наши четыре миллиона в ней растворились.

Значит, туда пришли другие.

Много других.

Телефон раскалялся от звонков. Джон-младший обрывал трубки каждые полчаса, срываясь на нервный фальцет и умоляя раскрыть карточку: в какую именно бумагу мы вошли, раз она уже на старте показывает такой аномальный рост?

Мы выдавали ему строго дозированную информацию — сухие цифры и проценты динамики, без указывания конкретных тикеров. Когда на фоне начинающейся паники он увидели в отчёте первые +10% чистой прибыли всего за сутки, у парня окончательно сорвало резьбу от жадности.

Он был убеждён, что мы нашли какую-то закрытую золотую жилу, инсайд века, и сгорать от зависти для него было настоящей пыткой.

Я сидел на краю кровати, прижимая трубку к уху. Голова гудела от сорокаградусной температуры, в горле словно насыпали битого стекла, а левая рука чесалась после капельницы. Но слушать эти судорожные всхлипы жадного дилетанта было истинным удовольствием.

— Джон, стоп, — прохрипел я в трубку, изо всех сил удерживая голос ровным и холодным. — Ты получил детализацию прибыли? Получил. Десять процентов за день тебя не устраивают?

— Игорь, это смешно! — орал он в ответ через шумы манхэттенского трафика. — Я должен знать структуру! Совет директоров требует конкретики, мы не можем закрыть глаза на такие объёмы! Назови мне тикеры! Если это фарма или технологический сектор, я должен завести туда свои фонды прямо сейчас, пока рынок не улетел в космос!

Я тихо хмыкнул, едва сдерживая кашель. Он думал, что мы сидим в «бумажном росте» на бычьем рынке. Он даже близко не догадывался, что эти десять процентов прибыли сгенерированы покупкой акций всегт одной.

Джон , ты мне кажется играешь на свои деньги, так что не морочь мне голову.

— Полный реестр с зафиксированными позициями ты получишь ровно тогда, когда выйдем. Во так ты и поймешь что чувствуют твои вкладчики, когда узнают раз в в три месяца куда ты вложил

— Ты блефуешь! — задыхался Джон-младший. —

— Посмотри на выписку со счёта, Джон. Цифры не врут. А теперь не мешай мне работать.

Я отключил вызов и бросил телефон на подушку. Рука дрожала от слабости, но внутри поднималась тихая, злая удовлетворенность.

Мышеловка работала идеально. Джон-младший уже заглотил наживку по самые жабры. Чем больше он дергался, пытаясь угадать наш следующий шаг и влезть в сделку своими деньгами, тем глубже увязал в той юридической петле, которую мы с Андреем затянем на его шее на июньском заседании.

Я повернулся к Андрею. Тот лежал под капельницей, которую мне всё-таки удалось с грехом пополам поставить. На его сером лице проступила лёгкая испарина — жаропонижающее наконец начало действовать.

— Ну что там? — прочистив горло, тихо спросил Андрей, не открывая глаз.

— Заглотнул, — ответил я, с трудом опадая обратно на подушки. — Думает, мы нашли грааль. Завтра, когда рынок откроется красной рекой, у него начнется настоящая истерика.

23 февраля. Воскресенье

Утром стало хуже.

Южная Корея повысила уровень эпидемиологической тревоги до максимального.

Италия начала изолировать населённые пункты на севере. Отменялись массовые мероприятия.

Иран закрывал школы и университеты в нескольких провинциях.

Самым неприятным было даже не количество заболевших.

Неприятной была география.

Китай. Южная Корея. Иран. Италия.

Четыре совершенно разные точки мира.

Это уже невозможно объяснить ни рынком в Ухане, ни одной провинцией, ни особенностями чьей-то статистики.

Это уже не вспышка. Это распространение.

Я открыл график широкого индекса.

Девятнадцатого февраля — исторический максимум. Три тысячи триста восемьдесят шесть.

В пятницу — три тысячи триста тридцать семь.

Падение меньше полутора процентов.

Практически ничего.

И получалась совершенно абсурдная картина.

Мир начинал готовиться к эпидемии. Четыре страны закрывали школы и изолировали города.

А американский фондовый рынок стоял почти на историческом максимуме и делал вид, что ничего не происходит.

Мои путы, купленные девятнадцатого на десять миллионов, уже были в плюсе.

Но плюс был такой, что шампанское открывать рано.

Тут надо кое-что объяснить, иначе дальше будет непонятно.

Пут даёт право заработать на падении.

Но у него есть второй двигатель, и он важнее первого.

Страх.

Чем сильнее рынок ожидает будущих колебаний, тем дороже становится страховка.

Не когда рынок упал — а когда он ждёт, что упадёт.

Есть специальный показатель, который это измеряет. Его так и называют — индекс страха.