Он шёл вперёд, и бить его было не нужно. Нужно было только помочь ему идти дальше, чем он собирался.

Я поймал его за руку, довернул и посадил на асфальт — коротко, спиной, вложив в это всю его собственную скорость.

Он сел с открытым ртом и повесил голову.

—

Второй был опаснее.

Он не бежал. Он шёл.

И на ходу лез правой рукой за спину, под куртку, за пояс.

Вот в эту секунду мне стало по-настоящему нехорошо.

Потому что за поясом у человека в три часа ночи на авеню Би может лежать ровно одна вещь.

—

Достать я ему не дал.

Скажу здесь только одно: у человека, который тянется за спину, обе стороны корпуса на секунду открыты, а правая рука занята.

Мне хватило этой секунды.

Я вошёл в него плечом, снёс к стене, зажал запястье и повернул кисть туда, куда она не поворачивается.

Щёлкнуло.

Он заорал. Тяжёлое упало на асфальт и звякнуло о решётку водостока.

Я приложил его лицом о кирпич — один раз, не сильно, чтобы дошло, — и держал.

—

И тут сзади закричала Поля.

—

Латинос поднялся.

С такой посадки нормальный человек встаёт секунд через двадцать, и то на четвереньки. Он встал за пять и сразу пошёл.

Я увидел его лицо и всё понял.

Глаза пустые. Зрачки во всю радужку. Рот приоткрыт, дышит ртом, и на подбородке кровь — он, кажется, прикусил язык при падении и даже не заметил.

Он был под чем-то. Хорошо под чем-то.

Такому человеку бесполезно ломать волю. У него её сейчас нет. Он не чувствует ни боли, ни страха и будет идти, пока не перестанут работать ноги.

—

Я отпустил первого.

Тот сполз по стене и остался сидеть.

Развернулся.

—

Латинос махал широко.

Так дерутся все, кого никто никогда не учил: замах от плеча, обе руки внизу, голова открыта, и каждый удар несёт за собой всё тело.

Один такой прошёл над ухом. Второй я снял плечом.

Дальше я перестал отступать.

Левой прямой в лицо. Не для того, чтобы уронить, — для того, чтобы остановить движение и вернуть себе дистанцию. Он мотнул головой и попёр дальше.

Ещё раз левой. И ещё раз.

Он не почувствовал ни одной.

—

Тогда я опустил руку и ударил правой в корпус.

Ниже рёбер, справа, туда, где у человека печень и где не помогает уже никакая химия.

Вот это дошло.

Он согнулся. Не упал — согнулся, и на секунду его голова оказалась ровно там, где нужно.

Левый боковой в челюсть.

И всё.

—

Он лёг на бок, тяжело, всем телом, как ложится мешок с картошкой.

Дышал. Шевелился. Пытался опереться на локоть и не мог.

Я отошёл на два шага и опустил руки.

—

Четыре секунды. Ну, шесть.

Я стоял на мокром тротуаре, дышал ртом, и у меня начали трястись руки — не от страха, а от того, что бывает после, когда в кровь выбрасывается всё сразу и потом уходит.

Правая кисть горела.

Я не бил человека кулаком лет пятнадцать. Оказывается, за пятнадцать лет забываешь, до чего это больно самому.

—

Один сидел, привалившись к стене, и держал у живота сломанную кисть.

Второй лежал на боку и медленно, сипло дышал.

То, что не успели достать, валялось в двух метрах, у решётки водостока.

Я к нему не подошёл.

Не тронул ни ногой, ни рукой, не отпихнул, не накрыл — вообще ничего.

Это единственная вещь, которую я в ту ночь сделал абсолютно правильно.

Поля стояла у двери и смотрела на меня.

Не на них. На меня.

И вот этот взгляд я, наверное, не забуду никогда.

В нём не было ужаса. В нём было что-то другое — то, что появляется у человека, который до этой секунды видел одну версию тебя, а теперь увидел вторую и теперь думает, какая из них настоящая.

— Игорь...

— Отойди к двери, — сказал я. — И не подходи ко мне. Стой там.

Она послушалась.

—

Дальше было ровно то, что и должно было быть.

Сирена, которая до этого шла где-то далеко, оказалась совсем не далеко.

Две машины. Свет, крики, «руки», «на землю».

Я сед на пятки , до того как мне сказали. на мокрый асфальт, руки за голову

Вот это, кстати, второе, что я сделал правильно.

Ночью, на улице, где на асфальте лежит оружие, а рядом стоит мужик с разбитым лицом и двое воют, — единственная разумная стратегия — не пытаться ничего объяснять стоя.

Меня подняли и надели наручники.

Уже в машине я успел увидеть через стекло, как Поля что-то быстро и горячо объясняет полицейскому, тыча пальцем в сторону двери заведения.

Правильно объясняет. Там камера над коридором и камера над входом.

Умница.

И вот теперь, вместо того чтобы сидеть в самолёте с девчонками, я сижу на железной скамье в нижнем Манхэттене, в камере, где пахнет перегаром и хлоркой, и слушаю, как гудит засиженная мухами лампа.

Скула распухла. Левый глаз заплывает — к утру не откроется совсем. Костяшки на правой руке содраны,.

Напротив, у стены, спит какой-то мужик в мокрой куртке.

Первое февраля. Через шесть часов вылет.

Настя с Аней собраны. Алиса на нервах. Андрей, наверное, уже поднял всех, кого можно поднять в четыре утра, — а он может поднять многих.

Адвокаты разберутся. С этим всегда разбираются, это только вопрос времени.

Времени и не было.

Жалко Полю.

У неё завтра работа. У неё вообще завтра снова жизнь, и я в эту жизнь за неделю успел въехать, как грузовик в витрину.

—

Я откинулся затылком на стену и сцепил пальцы в замок.

Главное — не паниковать. Паника ничего не решает и жрёт ресурс, который сейчас нужен на другое.

Будем считать.

Что у нас есть., охранник, который лично приложил мне лёд, семьдесят свидетелей, из которых половина видела, как этих двоих выводили. пистолет на асфальте видели полицейские и что я не тронул ни пальцем.

Что против нас. Иностранец. Ночь. Двое пострадавших, у одного сломана кисть.

Ничего смертельного. Разберутся.

—

Знание что будет с этим городом через восемь недель, чем закончится март, что будет с нефтью в апреле и в какой день закроют небо не помогает во в таких тупых ошибках где твоя жизнь и жизнь близких может перевернулся и покатился по другим рельсам

Двое пьяных придурков сидели два часа в машине через дорогу — этого я не знал.

Потому что этого нет ни в одной хронике.

Такие вещи в историю не попадают. В историю попадают индексы и катастрофы, а не два дурака на углу Седьмой и авеню Би.

Я всю жизнь прожил с картой сокровищ, на которой отмечены материки — и ни одной ямы под ногами.

Хотя, если совсем честно, дело не в них.

Меня предупредили. Прямым текстом, берите такси и уезжайте.

Я всё слышал. Я всё понял.

И остался, потому что мне было хорошо.

Утром меня вызвали на допрос.

Что ж, надо отдать Голливуду должное: показывают они всё точно.

Кабинет, стол посередине, две привинченные к полу стулья, зеркало в полстены, о котором все всё понимают. По ту сторону стола — следователь с уставшим белым лицом человека, который заканчивает смену и хочет домой.

Единственное, чего в кино нет, — это запаха. В кино не пахнет.

Он быстро зачитал мне права и спросил, нужен ли переводчик.

Я качнул головой.

Он начал задавать вопросы.

Я пожал плечами:

— Без адвоката не говорю.

Он кивнул — по-моему, даже с некоторым облегчением — и меня отправили обратно.

В камере я честно попытался понять, правильно я сделал или нет.

С одной стороны, всё по правилам. Первое, чему учат взрослые люди: в чужой стране, ночью, с разбитым лицом — рот на замок и ждать юриста. Ничего не объясняй. Ты не оправдываешься, ты создаёшь материалы дела.

С другой стороны, была мысль выпрыгнуть побыстрее. Объяснить, показать камеры, попасть на рейс.

Я эту мысль додумал до конца и выкинул.

Рейс всё равно был потерян. Ещё в тот момент, когда меня клали на асфальт, аэропорт перестал быть вариантом. Так что торопиться было некуда, а вот наговорить лишнего в четыре утра, без сна, с заплывшим глазом — вполне.