Мы поехали на самую границу — туда, где сытый, отглаженный Ист-Виллидж упирается в шершавый Алфабет-Сити. Угол Седьмой улицы и авеню Би.

Место стояло ровно на стыке двух миров. С одной стороны ещё горели огни дорогих бистро. С другой начинались обшарпанные пожарные лестницы, стены в граффити и перекрёстки, где действовали совсем другие правила.

Низкие потолки, полумрак, сцена размером с обеденный стол, на ней четверо. Контрабас, барабаны, клавиши и саксофон, у которого мундштук был замотан синей изолентой.

Туристов не было вообще. Публика сидела своя, местная, в основном темнокожая, пришедшая не за открыткой, а слушать.

И играли они так, что через двадцать минут я забыл, зачем вообще приехал в этот город.

Джаз я попросил сам. Чёрт его знает зачем. Мне почему-то казалось, что в последний вечер нужен именно живой джаз — не запись, не колонки, а когда ты видишь, как у человека на сцене раздуваются щёки.

Романтик, что тут скажешь. Я подошёл к сцене в перерыве и попросил кое-что сыграть. Заплатил. Потом попросил ещё раз и заплатил ещё. К третьему разу саксофонист уже кивал мне через зал, как старому знакомому.

Тут надо честно сказать одну вещь.

Я расслабился.

Не немного. Сильно.

Неделя прошла как один день. Поля взяла какие-то срочные отгулы, мы поставили весь внешний мир на паузу и практически не расходились — из этого кокона мы выбирались разве что за едой.

Я не буду делать вид, что это было просто увлечение.

Я к ней привык. За семь дней, в пятьдесят один год, я привык к человеку так, как не привыкал за годы. Даже боль от того, что случилось дома, отошла куда-то на второй план и стала тише.

Похоже, я переборщил с лекарством. Так бывает: пьёшь от одного, привыкаешь к другому.

Первое февраля. В этот день я и девчонки должны были лететь. Мы про это не говорили ни разу за всю неделю — и оба думали только об этом.

Поэтому в тот вечер я пил.

Не напивался — я вообще не умею напиваться, у меня организм так устроен, — но пил, и пил прилично. И Поля пила.

Мы танцевали. В зале, между столами, вместе с другими, и я, танцевал с Полей подвале на Седьмой улице так, как не танцевал никогда в жизни, потому что в моей жизни для этого просто не было предусмотрено времени.

Мне было хорошо.

Вот в этом и была вся проблема.

Взгляды я заметил.

Двое за столиком у стены. Заметил ещё в первый час, отметил и — впервые за тридцать лет — не сделал ничего.

Обычно я в таких случаях меняю позицию. Сажусь спиной к стене, прикидываю выходы, считаю, кто с кем и кто сколько выпил. Это не паранойя, это гигиена: то же самое, что мыть руки.

А в тот вечер я посмотрел на них, сказал себе «пьяные придурки» и вернулся к музыке.

Ошибка номер один.

Около половины двенадцатого я пошёл в туалет.

Возвращался по узкому коридору — в таких местах он всегда узкий, с трубами по потолку и одной лампой.

Они стояли у выхода. Оба.

Один плечистый, лет двадцати пяти, темнокожий. Второй пониже, постарше, латинос, с той развинченной пластикой, которая бывает у людей, знающих, что за ними кто-то стоит.

Оба хорошо приняли.

— Пропустите, пожалуйста, — сказал я.

Вежливо. Спокойно. Без всякого нажима, потому что нажим в такой ситуации — это приглашение.

Плечистый не двинулся.

— А чего это она с тобой? — сказал он. — Чёрная девочка с белым чёртом.

Второй засмеялся и добавил что-то про латину с гринго.

Дальше можно не пересказывать. Смысл был простой и старый как мир: «нам скучно, ты чужой, и у тебя женщина, которая, по-нашему, не должна быть с тобой».

Скажу здесь то, что считаю важным.

В том подвале сидело человек семьдесят. Ни один из них за весь вечер не посмотрел на нас косо. Мужик за соседним столиком угощал нас каким-то местным пойлом и объяснял, кто из музыкантов чей племянник. Женщина лет шестидесяти учила Полю двигать плечами и хохотала над моими попытками повторить.

А эти двое были просто двое пьяных придурков, которым нужен был повод.

Такие есть в любой стране, любого цвета и в любом районе, и в Москве их ровно столько же. Я это знаю точно.

Поэтому — никакого «они» и никаких выводов о ком-либо, кроме этих двоих.

— Пропустите, — повторил я.

И шагнул вперёд, потому что стоять и разговаривать в узком коридоре — самая глупая вещь, которую можно сделать.

Плечистый ударил.

Коротко, справа, без замаха — то есть не совсем дурак и, скорее всего, где-то занимался.

Попал.

Скула вспыхнула, в левом глазу лопнуло белым.

Я не отлетел и не упал, но повело меня прилично, и я приложился плечом о трубу.

Дальше набежала охрана.

Их там было двое, оба огромные, и они возникли из ниоткуда, как возникают в приличных местах.

Нас растащили за четыре секунды.

Я стоял, держась за трубу, и показывал на плечистого: он начал. Хозяин смотрел на камеру над коридором, потом на меня, потом на них — и всё понял.

Обоих вывели.

Молча, быстро, без разговоров. Профессионально.

Ко мне подошёл старший из охраны. Здоровенный дядька лет сорока, с седой полосой в бороде.

Приложил мне к лицу пакет со льдом. Посмотрел на скулу.

— Слушай, — сказал он. — Ничего страшного, до свадьбы заживёт. Но вы с девушкой берите такси и уезжайте. Прямо сейчас. Эти двое здесь местные, они никуда не денутся.

Я поблагодарил.

И не уехал.

Ошибка номер два.

Не уехал я по причине, которую сейчас изложу честно, без попыток себя обелить.

Мне было хорошо.

Первый вечер за полгода хорошо и этот был последний наш вечер, когда мне было по-настоящему хорошо. Завтра самолёт. Завтра всё кончается. Поля сидела за столиком с мокрыми глазами и держала мою руку.

И вместо того чтобы встать и уйти, я сказал: да ерунда, посидим ещё немного.

Мы просидели два часа.

За эти два часа я успел ещё дважды подойти к сцене и один раз протанцевать медленный номер, прижавшись щекой — той, которая не болела, — к её виску.

Если бы я вышел тогда, когда мне сказали, ничего бы не было.

Это, кстати, вся моя жизнь в одном абзаце. Меня предупреждают, я знаю, что предупреждают правильно, и остаюсь, потому что мне хорошо.

Вышли мы в начале третьего.

Улица была пустая и мокрая. Ветер, фонари, мусорные баки у стены, где-то далеко сирена — обычный ночной звук, никто на него уже не реагирует.

Такси не было.

Я вспомнил, что заказал машину по приложению ещё внутри, минут двадцать назад, и полез в телефон посмотреть, где она.

Вот в этот момент я и выпал из мира примерно на три секунды.

Голова опущена, руки заняты, глаза в экране.

Ошибка номер три, и она была последней.

Их было двое.

Те же самые. Они, оказывается, никуда не ушли — просидели два часа в машине через дорогу.

Первым шёл латинос. Он шёл быстро, почти бежал, и я услышал его на два шага раньше, чем увидел, — по звуку подошв по мокрому асфальту.

Я успел убрать голову.

Почти успел.

Он врезал мне сбоку, вскользь, и попал уже во второй раз в ту же скулу.

Дальше я всё-таки ушёл.

Не в панику и не в ярость.

Туда, куда я ухожу всегда. Внутрь.

Там нет ни звука, ни боли, ни мыслей. Есть только чужие руки, чужой центр тяжести и очень много времени.

Меня этому учили долго и в разных местах.

Настоящая драка выглядит отвратительно. Это не кино. Двое взрослых мужиков сопят, хрипят, скользят на мокром асфальте, у кого-то задирается куртка, кто-то попадает не туда, куда целился, и всё заканчивается за то время, пока закипает чайник.

Красиво выглядит спорт. Спорт я как раз люблю, я до сих пор выхожу на ковёр, и там есть правила, судья и врач.

Здесь врача не было.

Латиноса я взял на движении.