Потом кивнул. Медленно и очень твёрдо.

— Прав. На готовое не пойду.

Он положил вилку.

— Мне нужна настоящая задача.

—

— Вот и хорошо.

Я оперся локтями о колени.

— Смотри, как ложится расклад.

Мой суд через две недели. До этого я из города всё равно не выеду. Алиса летит и поднимает дом.

А мы с тобой за эти две недели готовим им капкан.

Первый — на фонд. Всё, что они собирались сделать со мной, они сделают. Мы им не помешаем ни одной запятой. Мы просто заранее будем знать каждый их шаг.

И второй капкан — в июне. Если правильно разложить карты сейчас, в июне мы возьмём то, за что в феврале никто не даст и цента.

—

— Нет, — сказала Алиса. — Нет, нет и ещё раз нет.

Она села прямо.

— Я не полечу одна. Пап, ты сам сказал: все в одном месте. Или у нас правила для всех, или их нет.

Я открыл рот, чтобы ответить.

Не успел.

—

Андрей обнял её за плечи. Мягко, без нажима.

И сказал спокойно, но так, что стало ясно: обсуждать он это не собирается.

— Я тебя люблю, Алис. Но ни ты, ни твой отец не будете решать за меня, что мне делать.

Пауза.

— Извини.

—

Алиса открыла рот. И закрыла.

Перевела взгляд с мужа на меня и обратно.

Я видел по её лицу, что так с ней разговаривают нечасто. Точнее, вообще не разговаривают.

Он, судя по всему, тоже делал это раза три за десять лет.

Но, как выяснилось, работает. Она замолчала и больше не спорила.

—

Я скупо улыбнулся и ничего не сказал.

Во-первых, потому что мужику нельзя мешать, когда он в кои-то веки поставил вопрос ребром в собственном доме.

А во-вторых — я в эту секунду понял, что сегодня утром совершил ещё одну ошибку.

Я весь день считал, что у меня в Нью-Йорке один союзник — дочь.

А их двое.

-Малыш если тебе не интересно, иди отдохни -сказал Андрей

— Ну уж нет, — Алиса надула губы. — Когда два мужика что-то затевают, а особенно если один из них мой отец, надо держать руку на пульсе!

. — Ты всё равно уедешь.— я улыбнулся

— Ну да, — она улыбнулась и хитро посмотрела на Андрея. — И ты думаешь, мой муж не будет мне всё рассказывать? Ведь будешь? — она слегка потянула его за ворот рубашки.

— Конечно буду, любовь моя, — без колебаний ответил Андрей, даже глазом не моргнув.

Я вздохнул:

— Подкаблучник... Ладно, ближе к делу.

— Итак, предыстория, — произнёс я, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. — Сразу говорю, чтобы не путаться: «та» жизнь и «эта».

— Хорошо, — сказал Андрей.

Ему как математику и экономисту было легко проглотить — «та» или «эта». Существовала входная информация, алгоритм и итоговый результат. Попал ли я из будущего, явился из параллельного мира или просто был чертовски информированным игроком, знающим движения рынков, — его прагматичный ум принимал всё это просто как уникальный вводный ресурс.

А вот Алиса поежилась и еще сильнее прижалась к плечу мужа. Для неё всё это отдавало чем-то чужим, пугающим и противоестественным. Отец, которого она знала всю жизнь, вдруг оказался человеком с багажом почти векового опыта, прожившим целую жизнь до самого конца и вернувшимся назад.

— Представьте себе весну двадцатого года, — сказал я.

Человек заперт в четырёх стенах.

Утром он надевает приличную рубашку — сверху приличную, а снизу домашние трусы, потому что камера показывает только до груди. Открывает ноутбук. Созвоны, отчёты, планёрки, имитация бурной деятельности.

К вечеру всё. Идти некуда.

И начинается.

Сериалы, которые он раньше не смотрел. Ролики, на которые раньше не хватало времени. Приложения, от которых он ещё в январе крестился, а к маю сидит в них по три часа в сутки.

Доставка идёт рекой. Еда коробками. Гантели. Коврик для йоги, потому что надо же хоть как-то двигаться. Кофеварка. Вторая кофеварка.

Кто-то начинает печь хлеб. Кто-то осваивает рецепты на четыре часа, лишь бы занять руки. Кто-то глушит тревогу вином, и особенно в первые недели, когда страх висит прямо в воздухе.

И все звонят родным по видео. Каждый день. Просто чтобы услышать: мы живы, у нас нормально.

Алиса тихо хмыкнула. Узнала.

— Человек сидит с ноутбуком, пьёт вино, смотрит новости, заказывает очередную ерунду и пытается хоть как-то удержать контроль над миром, который вдруг перестал его слушаться.

— А теперь, — сказал я, — вторая половина картинки. Та, которую никто не рисует.

Всё, чего в этой квартире не будет.

Не будет самолёта. Ни одного, никуда, ни за какие деньги. Не будет гостиницы. Ни командировки, ни отпуска, ни выходных в другом городе.

Не будет бензина, потому что ехать некуда. Не будет ресторана, кино, спортзала, парикмахерской, стадиона, конференции, свадьбы на двести человек.

Не будет офиса. Огромные здания в центрах городов будут стоять пустыми, а аренда за них будет начисляться каждый день.

Не будет круиза. Вообще. Ни одного рейса в мире на полтора года.

— И к чему ты этот образ нарисовал? — тихо спросил Андрей.

— К самому простому.

Я поставил стакан.

— Каждая привычка из первого списка — это чья-то выручка. И каждая привычка из второго — чей-то убыток.

Люди перестанут летать. Перестанут ездить. Перестанут ночевать в отелях, обедать в ресторанах, ходить в кино и покупать бензин.

Это не философия, Андрей. Это выручка конкретных компаний, у которых конкретные акции и конкретные обязательства по кредитам.

компания может месяц не зарабатывать. Может два. А кредит она платит каждый месяц, и зарплату платит каждый месяц, и здание отапливает каждый месяц.

Убивает не отсутствие выручки. Убивает то, что расходы никуда не деваются.

Андрей пожал плечами

этот понятно, это азы экономики главное понять когда это закончится

— Дальше, — сказал я, — небольшое отступление. Про то, откуда у меня эта картинка.

В той жизни, в Израиле, у меня в какой-то момент возникла проблема.

Играть на понижение через местные структуры мне было нельзя. По закону. Всё красное, всё запрещено, а обходить я не хотел — я к тому времени уже понял, что чистые руки стоят дороже любой сделки.

То есть рынок мне просто закрыли. Наполовину.

—

— И я заскучал.

Знаете, что делает с мужиком скука? Ничего хорошего. От избытка энергии люди в моём возрасте либо начинают пить, либо разводятся, либо покупают мотоцикл.

Я открыл шесть демо портфелей.

Виртуальных. Без единого настоящего доллара. От самого агрессивного до самого дубового.

И полгода я в них шоркался до посинения.

—

Расскажу подробнее, потому что это пригодится.

Первый портфель был откровенно бешеный. Только опционы, только короткие сроки, риск на уровне «либо всё, либо ничего». Я туда клал то, что в реальной жизни не поставил бы никогда, потому что в реальной жизни у меня жена, дети и ипотека — ну, ипотеки уже не было, но вы поняли.

Шестой был дубовый до неприличия. Короткие государственные бумаги, золото, деньги. То, над чем в приличном обществе смеются, потому что это «не работает».

А между ними — четыре разумных. Аккуратно собранных, диверсифицированных, красивых. Ровно таких, какие показывают клиентам в презентациях.

Полгода я вёл все шесть параллельно и записывал каждую сделку от руки.

—

— Ну и что, выиграл? — рассмеялся Андрей.

— Процентов семьдесят.

Он перестал смеяться.

— За полгода?

— За полгода. На демо, конечно, и я прекрасно понимаю разницу — на демо не потеют ладони и не звонит жена.

Но интересно не это.

—

— Интересно то, какие именно портфели дали результат.

Выстрелили крайности.

Самый агрессивный, где я стоял на голове и рисковал так, как в жизни себе бы не позволил.

И самый консервативный, дубовый, где всё было закопано в самое скучное, что можно придумать.