Подумал: простыл. Заложило.

Положил пончик обратно, налил кофе и пошёл дальше ходить по номеру, покашливать, перекладывать распечатки и щедро заражать всё живое в радиусе двух метров.

Человек, который знает про этот вирус больше, чем весь департамент здравоохранения штата.

Человек, который за десять дней до этого объяснял беременной дочери, как работает передача от бессимптомных.

Откусил безвкусный пончик и пошёл работать.

Второй звонок прозвенел ближе к обеду, когда вернулась Полина.

Она вошла, сняла пальто, поморщилась и спросила:

— Кто тут так надушился?

— В смысле?

— Игорь, пахнет на весь номер.

Она подошла ближе, наклонилась и потянула носом у моего плеча.

— Это ты. Ты чем-то залился.

Я утром брызнулся одеколоном. Как всегда, два раза, машинально, после бритья.

Только я его не почувствовал.

Ни утром, ни сейчас.И брызнул еще и еще

Я поднял руку, поднёс запястье к лицу и вдохнул.

Ничего.

Я нюхал собственное запястье, залитое одеколоном так, что человек в двух шагах морщится, — и не чувствовал вообще ничего.

Вот тут у меня внутри всё встало на место.

Потому что я знал, что это значит.

И был, вероятно, единственным человеком в этом городе, который знал.

Про потерю обоняния тогда не говорил никто.

Ни врачи, ни новости, ни ВОЗ. Этот признак начнут обсуждать только в конце марта, а в официальные списки он попадёт ещё позже.

В феврале двадцатого человек, потерявший запахи, шёл в аптеку за каплями от насморка, и аптекарь его прекрасно понимал.

А я стоял посреди номера с поднятым к носу запястьем и знал точно.

Не подозревал. Знал.

Есть особая мерзость в том, чтобы получить подтверждение таким способом.

Я тридцать пять лет живу с этим знанием. Я им зарабатывал, я им спасал, я им торговался со стариками и пугал зятя.

И первый раз в жизни оно сработало против меня.

Оно мне не помогло. Оно мне просто сообщило приговор на восемь дней раньше, чем сообщили бы врачи.

— Полина. Отойди от меня. Отойди к двери.

— Что?

— Отойди.

Она отошла.

Я отправил Андрея в аптеку.

Задача была простая: маски, любые, сколько дадут, и нормальный градусник.

Он вернулся через сорок минут с двумя упаковками — по десять штук в каждой — и сказал, что это последние в двух ближайших аптеках и что провизор посмотрел на него с интересом.

Двадцать масок.

Через три недели за такую коробку будут драться. Через месяц люди начнут шить их дома из марли, а государства — перехватывать чужие грузы прямо на лётном поле.

А в тот день я купил двадцать штук, и на меня посмотрели с интересом.

Градусник пискнул.

Тридцать семь и пять.

Всё.

Пазл сложился.

Я стоял посреди номера в дорогом отеле, с градусником в руке и безвкусным пончиком на тарелке, и понимал простую вещь.

Пока официальный Нью-Йорк рапортует о нулях, пока врачи выписывают средства от сезонного гриппа, а биржевые брокеры доедают свои стейки — я тихо, без шума и без всякой торжественности становлюсь одним из первых больных этого города.

Не «одним из». Одним из первых.

А теперь самое неприятное.

Я сел и начал считать назад.

Симптомы пошли утром девятнадцатого — першение. Значит, заразился я примерно за три-пять дней до.

То есть где-то между четырнадцатым и шестнадцатым.

Где? Да где угодно. Самолёт из Чикаго. Аэропорт. Метро, на котором я, романтик, поехал к Полине вместо такси. Ресторан. Лифт. Такси. Отель.

Найти источник невозможно, и искать его бессмысленно.

Важно другое.

Заразным человек становится примерно за двое суток до первых симптомов.

Значит, я был заразен с семнадцатого.

Дальше я просто перечислил.

Семнадцатое. Весь день с Андреем в номере, стол на двоих, одни и те же распечатки, один и тот же кофейник.

Восемнадцатое. Опять Андрей, весь вечер. Ночью — Полина.

Девятнадцатое, то есть сегодня. Андрей. Полина. Официант, который принёс завтрак. Горничная. Человек на ресепшене, которому я минуту объяснял насчёт счёта.

А ещё позавчера Андрей поехал от меня домой.

Домой — и слава богу Алиска с Иваном улетели.

Вот здесь, если по-честному, у меня впервые за весь февраль по-настоящему похолодело внутри.

Не когда мне сказали про суд. Не когда меня клали на асфальт лицом вниз.

А сейчас.

Я двенадцать дней строил конструкцию, чтобы увезти семью подальше от этой заразы.

Я продал дом. Я поссорился с женой. Я выкрутил руки восьмидесятилетнему старику. Я посадил дочь в самолёт и отправил её поднимать ковчег.

Я всё рассчитал.

Кроме одного.

—

Что мог заразу в этот ковчег принести лично .

Я снял с тарелки безвкусный пончик, посмотрел на него и выбросил в мусорное ведро.

Потом надел маску.

И взял телефон, чтобы позвонить Алисе. Мой полет 1 марта отменяется и Андрея тоже

Весь день, несмотря на насморк и ломоту, которая разбирала тело по суставам, я продолжал работать.

Номер у нас был двухкомнатный. Я лёг в спальне и официально объявил её заразным сектором.

Так и сказал: заразный сектор. Вслух, серьёзным голосом, в половине третьего дня.

Тут, кстати, стоит отметить одну деталь.

Слова «карантин», «самоизоляция», «социальная дистанция» в феврале двадцатого ещё ничего не значили. Их знали эпидемиологи и человек двести любителей.

Никаких правил не существовало. Никто не требовал носить маски, не разводил людей по секторам и не считал метры.

То есть я ввёл карантин в отдельно взятом гостиничном номере примерно за три недели до того, как это слово выучила планета.

И вот вам результат: карантин не сработал.

Ни на секунду.

Первым сломался Андрей.

Точнее, он даже не ломался — он просто отказался уходить.

Я его гнал. Я сказал: собирайся, езжай домой, сиди там и не приближайся ко мне неделю.

Он посмотрел на меня, махнул рукой и уселся в кресло прямо у прохода в спальню.

— Какой смысл, Игорь?

— Такой, что ты можешь не заболеть.

— Я вчера с тобой пил из одной бутылки. Позавчера мы восемь часов сидели за одним столом. Ты мне в лицо кашлял два дня.

Он пожал плечами.

— Поздно пить боржоми. Бункер не спасает.

Он был прав, и я это знал лучше него.

Если человек три дня просидел со мной в одной комнате, его судьба уже решена — и решена она была позавчера, а не сейчас.

Карантин работает до. После он превращается в ритуал.

С Полиной мы едва не переругались в дым.

Я требовал. Не просил — требовал, тем самым голосом, которым разговаривают с подчинёнными и который дома употреблять нельзя.

Надень маску. Собери вещи. Езжай к себе. Не подходи ко мне ближе двух метров.

Зачем тебе это? Зачем тебе хватать эту дрянь? У тебя мать, к которой ты собралась переезжать. Иди отсюда.

—

Она молча слушала.

Потом не выдержала.

— Перестань строить из себя одинокого волка!

Она сказала это громко, на весь номер, и Андрей в кресле сделал вид, что его тут нет.

— Ты что, самый умный? Думаешь, ты тут один всё решаешь?

Она стояла посреди комнаты — тонкая, взъерошенная, с горящими глазами.

— Даже если сейчас всё рухнет к чертям, границы закроют и самолёты перестанут летать — мы всё равно никуда не денемся. Я тебя не брошу. Понял? И не надейся.