Да.

Ему действительно надо в больницу.

Вот это я хочу сказать сразу и честно, чтобы потом никто не думал, будто я в ту ночь чего-то не понимал.

Понимал я всё.

Только дальше начиналась арифметика, и она была такая.

Если Андрей попадёт в больницу, его оттуда не выпустят минимум две недели. С такой температурой и такими лёгкими — минимум.

А я хоть убей не помню точных дат, когда именно закроют небо над Америкой и когда закроют Москву. Помню, что в марте. Помню, что за считаные дни. Числа — нет.

Если он застрянет здесь — я не улечу. Это не обсуждается: бросить мужа своей дочери одного, в закрытой стране, больного, я не смогу, и Алиса мне этого не простила бы до конца жизни.

Значит, останусь я.

А если останусь я — останется и Полина. Она сегодня вечером это уже объяснила, громко и на весь номер.

И крышка мышеловки захлопывается.

—

А в это время в Москве.

Алиса на седьмом месяце.

И кто там будет старшим, если нас троих тут запрут?

Серёга — мужик под шестьдесят, который двадцать пять лет всё делает правильно, но которому никто никогда не давал решать.

Катя с девочками.

Или, может, её Владик.

Смешно.

Вот это и называется отсутствие выбора.

Не когда тебе тяжело выбирать. А когда ты садишься, честно раскладываешь все варианты и обнаруживаешь, что плохие — все.

Значит, лечимся здесь.

Медикаменты мы взяли с запасом, кислород стоит в углу. Как лечат эту заразу, я знаю — И есть одна граница, которую я себе провёл сразу и жёстко.

Граница называется сатурация.

Процент кислорода в крови.

Пока дыхание держится — мы сидим здесь и работаем по протоколу. Как только начнёт падать по-настоящему — я звоню, и никаких разговоров, никаких «я не поеду», никакого мужского упрямства.

Тогда скорая, интубация, реанимация, и пусть закрывают что хотят.

И вот тут, кстати, был единственный плюс во всей ситуации.

Аппаратов искусственной вентиляции в нью-йоркских клиниках сейчас пока хватает.

Пока.

Через три недели их будет не хватать, и врачам придётся выбирать, кому подключать. Об этом ещё напишут книги.

Но сегодня двадцать первое февраля, и если Андрею понадобится аппарат — он его получит.

Это, если хотите знать, и был главный аргумент. Не в пользу того, чтобы везти его сейчас.

В пользу того, что у меня есть запас времени и я могу рискнуть.

— Полина. Давай катетер и готовь систему.

— Игорь, тебе лежать надо!

В её голосе прорезалась та звенящая тревога.

— Полина. Я сказал — давай катетер.

Она принесла.

Я сел на край дивана рядом с зятем и минуту просто смотрел на его руку.

В этой жизни я не ставил их ни разу.

В той — ставил постоянно. Годы в отделении, десятки в неделю, к концу первого месяца ты перестаёшь об этом думать вообще.

Более 50 лет я не их не ставил ..

Сейчас и проверим, что сильнее: мутная от лихорадки голова или моторная память той жизни.

Я всю жизнь принимал решения на большие деньги.

Ставил деньги. Подписывал бумаги, после которых люди теряли бизнес. В девяносто восьмом одним звонком решил судьбу сорока человек, работавших у меня.

И ни разу — ни разу за тридцать пять лет — я не чувствовал того, что почувствовал в ту минуту.

—

Потому что деньги можно вернуть.

Ошибся — заработал снова. Это, в конечном счёте, просто цифры на экране, и я это знаю лучше многих.

А тут передо мной лежал мужик тридцати шести лет.

Муж моей дочери. Отец моего внука. Отец девочки, которая родится в мае.

И решение принимал я.

Не врач. Не он сам — он спал. Я.

Если я ошибся в расчёте — если эта штука у него пойдёт не так, как я помню, если ночью он начнёт задыхаться, а я просплю, — то утром я буду звонить своей беременной дочери.

И говорить ей что-то.В первый раз в жизни я понял что чувствует врач в больнице

Вот что такое ответственность.

Не когда ты рискуешь своими деньгами. И даже не когда рискуешь своей жизнью — своей как раз легко, я в феврале это выяснил на мокром асфальте.

А когда ты решаешь за другого человека, и он про это даже не знает.

Руки у меня дрожали.

Не сильно. Но дрожали, и я это видел.

С первого раза не вышло.

Со второго тоже.

Я весь измазался в крови — его и потом своей, потому что снял перчатку не той рукой.

На третий получилось.

Я подключил систему, проверил, как идёт, и выпрямился.

Голова закружилась так, что пришлось опереться о спинку дивана.

—

И тут я поймал взгляд Полины.

Она стояла в двух шагах и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я у неё уже видел.

Не разучилась ещё удивляться.

Я усмехнулся про себя. Ничего, девочка. Сейчас ты удивишься больше.

— Крови боишься? — спросил я.

Она помотала головой.

— Хорошо. Бери перчатки.

Она взяла.

Натянула, посмотрела на меня.

— Зачем?

— Ставить будешь мне.

Вот тут она отступила на шаг.

— Игорь, нет.

— Полина.

— Нет. Я не смогу. Я вообще никогда…

— Знаю, что никогда.

Я сел на край кровати и закатал рукав.

—

— Слушай меня внимательно, повторять не буду.

У меня сейчас тридцать девять. Через час может быть сорок. При сороковой я перестаю соображать — это уже было сегодня утром, я разговаривал с покойником и не заметил.

Андрей лежит и не встанет до утра.

Сиделка ставить не будет.

Она стояла и смотрела на меня.

— Если я отключусь, а система у меня встанет или сместится, — ты будешь единственный человек в этом номере, кто в состоянии что-то сделать.

Не потому, что ты хочешь. Потому что больше некому.

— А если я сделаю неправильно?

— Тогда сделаешь неправильно. И мы попробуем ещё раз.

— Игорь, я боюсь.

— Правильно боишься.

Я протянул ей руку.

— Давай.

Я никогда никого не учил этому.

Я объяснял ей коротко, по шагам, ровным голосом — тем самым, которым двадцать лет объяснял людям, что надо делать, когда всё горит.

Она слушала. Руки у неё тряслись.

С первого раза не вышло.

Она отдёрнулась, как от огня, и сказала «прости», и я увидел, что у неё мокрые глаза.

— Ещё раз.

— Игорь…

— Ещё раз, Полина.

Со второго тоже не вышло.

Она отвернулась, постояла секунды три, вытерла лицо предплечьем — руки были в перчатках, лицо она вытерла локтем, и это почему-то запомнилось мне лучше всего остального.

Потом развернулась обратно.

С третьего получилось.

Она подключила систему, проверила, как я показал, и выпрямилась.

Постояла.

Потом молча ушла в ванную, и я слышал, как там долго текла вода.

Вышла она минут через пять. Лицо мокрое, глаза красные, перчаток нет.

Села рядом на пол, привалилась спиной к кровати и сказала:

— Больше никогда меня об этом не проси.

— Договорились.

Я соврал, конечно.

Я прекрасно понимал, что за следующие двое суток попрошу её ещё раз, и не раз.

Так и вышло.

И вот тут, если позволите, одно замечание про самого себя.

Я в ту ночь заставил двадцатипятилетнюю женщину сделать то, чего она не хотела и боялась.

Я давил. Я не уговаривал — я просто не оставил ей выхода, а это я умею лучше всего на свете.Не объясняя зачем