Морок окончательно прошёл. Напротив меня через сотни миль и пиксели монитора сидела не Катя, а абсолютно чужая женщина. И от этого осознания внутри неожиданно стало легко и пусто. Исчезла болезненная фантомная тяга, остался только сухой расчёт. Так действительно было проще всем.

— Ну да, — хмыкнул я, откинувшись на спинку дивана.

Позицию она выбрала чертовски удобную: вроде бы и виновата, но как будто не очень — ведь был же «испуг», были «обстоятельства». Удобная форма самооправдания, не требующая глубоких выводов.

— Главное, что девочки в порядке и вы все добрались, — произнёс я ровным, лишённым эмоций голосом. — Старое ворошить смысла нет. Мы собираем всех в ковчеге не ради ностальгии, а чтобы у вас над головой была крыша, когда всё начнёт сыпаться. Алиса там главная.Времена сейчас пойдут такие, что расборики буду не кому не нужны.

Катя молча кивнула — кажется, даже с облегчением от того, что я не стал устраивать сцен и разборок. С чужими людьми всегда так: с ними не нужно спасать то, что давно сгорело, достаточно просто держать понятную дистанцию.

— Я бы хотела прояснить несколько деталей, — произнесла Катя, чуть помешкав.

— Да, слушаю.

— Я подала на развод, — сказала Катя.

Голосу она постаралась придать твёрдость.

— И, наверное, будет правильно всё разделить пополам. Ты же не против?

Я потёр лицо ладонью. Взял чашку, сделал глоток.

— Против.

— Но… как?

На её лице была искренняя растерянность.

— Игорь, мы двадцать два года прожили вместе. Я специально спрашивала у юристов. Всё, что нажито в браке…

— Всё правильно тебе сказали.

Она осеклась.

— Что?

— Юристы тебе всё сказали правильно, — повторил я. — Брачного договора у нас нет. Значит, по закону — половина. Всё, что появилось за двадцать два года, делится пополам, включая доли в компаниях и счета. Это так.

Она смотрела на меня и не понимала.

— Тогда почему ты против?

— Потому что вопрос не в том, половина или не половина.

Я поставил чашку.

— Вопрос в том, половина чего. И кто это будет считать.

— Давай по порядку, Кать. Спокойно, без нервов.

Первое. Есть то, что делится в один день и без разговоров. Квартира. Дом — вернее, деньги за дом, он продан в декабре, сумма лежит, я тебе покажу выписку. Машины, включая твой «Мустанг». Всё, что стоит в России и записано на нас с тобой.

Тут я даже спорить не буду. Забирай.

— А остальное?

— А остальное — это тридцать пять лет работы, и там всё сложнее, чем тебе объяснили за час консультации.

Начнём с того, что до брака.

Первый бизнес у меня был в девяносто третьем. Мы с тобой поженились в девяносто восьмом. Всё, что построено до, — не совместное, это не моя выдумка, это закон.

А построено до было немало. Половина того, что есть сейчас, выросла из того, что уже стояло, когда мы познакомились.

— Дальше.

То, что появилось за эти двадцать два года, действительно делится. Но делится не «бизнес» — делятся доли и акции.

А доли и акции лежат не в тумбочке.

Часть — в российских компаниях, где я не единственный участник, и второй участник, между прочим, живой человек со своими правами.

Часть — в иностранных структурах, где я не значусь ни в одном публичном реестре.

Часть — вообще в трасте, у которого есть управляющий, есть протектор и есть бенефициары, и я там не собственник в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.

— То есть ты хочешь сказать, что у тебя ничего нет? — Она усмехнулась.

— Нет. Я хочу сказать другое.

Я подался к камере.

— По закону тебе принадлежит половина. Юридически. Реально ты получишь половину того, что сможешь доказать.

— А доказывать придётся тебе, Кать. Не мне.

Так устроен процесс: кто заявляет, тот и доказывает. Ты приходишь в суд и говоришь: у моего мужа есть вот это, вот это и вот это.

Суд спрашивает: чем подтверждаете?

И начинается.

Розыск активов. Запросы в иностранные юрисдикции, которые отвечают когда хотят и не всегда отвечают вообще. Экспертизы. Оценки. Установление бенефициарного владения — вот эти три слова стоят как отдельная квартира.

Потом решение российского суда, которое на Кипре, в Швейцарии или в Сингапуре само по себе не исполняется, и там надо начинать отдельный процесс.

Три года минимум. Скорее пять-семь. Юристы обойдутся в миллионы, и платить надо вперёд.

Она молчала.

— И вот в конце этого пути, — сказал я, — ты, возможно, что-то получишь. А возможно, нет. Я не знаю, я не пророк.

Знаю только одно: тебе будет пятьдесят два года, и семь лет своей жизни ты потратишь на суды с человеком, с которым родила двоих детей.

—

— Ты мне угрожаешь?

— Нет.

Я сказал это спокойно и, надеюсь, убедительно.

— Кать, я тебе описываю дорогу, по которой ты собралась идти. Это не угроза, это карта. Ты имеешь право по ней пойти, и я тебе мешать не буду.

Я просто хочу, чтобы ты пошла туда с открытыми глазами, а не потому, что тебе за час консультации сказали красивое слово «пополам».

— Зачем ты так?.. — тихо, с горькой обидой выдохнула она, глядя на меня через экран.

— Как, Кать? — я чуть наклонил голову, не скрывая едкой усмешки. — Ты ведь уходишь к новому мужчине по зову сердца. Ну так иди. С милым, как говорится, и рай в шалаше. Какая разница, сколько миллионов у тебя останется?

Она поморщилась, будто от зубной боли, и отвела взгляд:

— У Влада сейчас проблемы...

— И он, наверное, ещё и младше тебя? — пренебрежительно бросил я.

— Это не имеет значения! — резко перебила она, вспыхнув от злости и тут же нанося встречный удар: — К тому же у тебя самого сейчас двадцатипятилетняя девочка! Она же младше твоей собственной дочери!

Я лишь молча пожал плечами.

Её укол попал в цель, но совсем не так, как она рассчитывала. Да, Полина молода. Да, между нами не было той глуши и глубины, что связывала нас с Катей больше двух десятков лет. Полина была лишь фасадом, удобной и красивой спутницей для мужчины моего статуса, и мы оба это прекрасно понимали. Ни о каком «зове сердца» там речи не шло.

Но Катя судила по себе. Она пыталась оправдать свою измену и свой побег, приравнивая свою «любовь» к моему банальному инстинкту завести молодую любовницу после развала семьи. Ей так было проще жить — верить, что мы оба просто обменяли прошлую жизнь на более свежие варианты.

— Мы сейчас разговор ведём не про возраст и не про Полину, — ровным тоном ответил я. — Полина не претендует на мои активы и не пытается вытащить из бизнеса деньги для спасения чужих фирмачек. А твой Влад, судя по всему, рассчитывает заштопать свои дыры за мой счёт. И вот этого не будет точно.

Катя сжала губы в тонкую линию, понимая, что её козырь отбит, а тема с «молодой любовницей» не вызвала у меня ни стыда, ни желания оправдываться. Разговор окончательно перешёл в плоскость жесткого торга, где у неё не оставалось ни единого аргумента.

Она молчала долго.

— Тогда что ты предлагаешь?

—

Вот теперь можно было и по делу.

— Предлагаю следующее. Без суда, без юристов, без семи лет.

Говорю сразу: есть шестьдесят миллионов, — произнёс я, глядя на неё через экран.

Она широко раскрыла глаза. Сумма подействовала на неё как холодный душ — в её глазах на секунду вспыхнул огонёк азарта, а в уме, похоже, уже прощёлкал калькулятор, делящий всё ровно на два.

— Но кроме тебя и меня есть ещё малые, — продолжaл я спокойно. — Им скоро исполняется по восемнадцать. Значит, уже четверо. Правильно?

Она замешкалась, но кивнула.

— Дальше: есть Алиса, и у неё двое детей. Это ещё трое. Итого — минимум семь человек, чьё будущее я обязан закрыть раз и навсегда.

Катя снова кивнула, хотя на её лице уже нарастало недоброе предчувствие.