Села на её место, поправила ноутбук, посмотрела куда-то вниз, потом в камеру. Глаза красные.

— Привет, пап.

— Привет.

Дальше она молчала секунд десять.

Я не помогал. Я в этот момент очень хотел ей помочь — сказать что-нибудь лёгкое, разрядить, дать ей соскочить.

Не стал.

Ребёнок собрался с духом и пришёл говорить. Если ты в такой момент влезаешь и делаешь ему легко, ты забираешь у него поступок.

— Пап, я тебя заблокировала, — сказала она.

— Знаю.

— Ты знаешь?

— Настя, у меня сообщения не доходят с восьмого февраля. Я, конечно, старый, но не настолько.

Она шмыгнула носом.

— Я не только заблокировала. Я про тебя говорила плохо. Алисе, Ане, бабушке. Всем.

— Догадываюсь

— Я думала, ты всё разрушил, — сказала Настя.

И вот тут её прорвало.

Быстро, сбивчиво, глотая половину слов, — она вообще всегда говорит быстрее, чем думает, и в этом её беда и её прелесть.

Что она видела мамины глаза. Что мама плакала. Что дом продали и никто ничего не объяснил. Что папа улетел и там у него какая-то женщина.

Что она сложила всё это и получила простой ответ: отец бросил мать.

— И я на тебя за это… — Она махнула рукой. — В общем, я на тебя очень.

Рядом с ней в кадре появилась Аня.

Молча села на подлокотник, привалилась к сестре плечом.

— Я тоже, пап, — сказала она.

— Ты? — Я удивился по-настоящему.

— Я не говорила плохо. Но я тебя не защищала.

Она посмотрела в камеру.

— А когда при тебе говорят плохо про твоего отца и ты молчишь — это то же самое.

Вот это, конечно, дочь.

Ей семнадцать, и она сама, без всякого понуждения, нашла у себя вину там, где девяносто девять человек из ста не нашли бы ничего.

— И что изменилось? — спросил я.

Они переглянулись.

— Мы узнали про Влада, — сказала Аня- и посмотрела тоже в строну куда ушла Алиса.

Пауза получилась длинная.

— Мама не говорила, — сказала Настя. — Она вообще ничего не говорила. Она нам просто дала понять, что ты ушёл, и всё.

— А как узнали?

— Я сказала, — послышался ледяной голос Алисы и девчонки втянули головы .

Коротко, без подробностей и главное понятно что Алиса устроила там террор

Я не стал спрашивать как. Она моя кровь, и доносить свою точку зрения может лучьше всего

Пап, — сказала Настя. — Прости меня.

Рядом шмыгнула носом Аня

Я посмотрел на них двоих в маленьком окне на экране ноутбука.

Семнадцать лет. Сидят рядом, одна красная от слёз, вторая сухая и собранная, и обе смотрят в камеру и ждут.

Скажу честно: мне в ту минуту было хорошо.

Не потому, что оправдался. Оправдываться я не собирался, я как раз твёрдо решил, что не буду.

А потому, что мои девчонки за десять дней сами, без меня, разобрались в ситуации, в которой взрослые люди путаются годами. И, разобравшись, пришли и сказали вслух.

Этому нельзя научить. Это либо есть, либо нет.

— Так, — сказал я. — Слушайте меня внимательно. Один раз.

Они подобрались.

— Первое. Никакого «прости». Вы ни в чём не виноваты.

— Пап…

— Настя. Вам сказали половину. По этой половине вы сделали единственный вывод, который из неё следует. Это называется не «вы плохие дочери», это называется «вам не дали фактов».

Виноват в этом я, а не вы. Я мог сказать раньше и не сказал.

— И второе. Теперь важное.

Я наклонился ближе к камере.

— Про мать — ни слова. Никогда. Ни мне, ни друг другу, ни бабушке, ни на кухне вечером.

Настя открыла рот.

— Настя.

— Но она же…

— Настя.

Она замолчала.

— Ваша была хорошей женой и она хорошая мать. Это не фигура речи и не вежливость.

— А то, что она вам не сказала про Влада, — это не подлость.

Аня смотрела на меня зло.

Даа тяжело будет Анютке в жизни

— Она не сказала, потому что не знала, как это делается . Такому нигде не учат.Взрослые это те же дети только большие.

-Но у них есть дети - снова голос за кадром Алисы

-Попробуйте сами. Попробуйте объяснить двум семнадцатилетним дочерям, что у вас появился мужчина. Прямо сейчас, вслух, вот в эту камеру.

Настя опустила глаза.

— Вот именно.

—

— Она промолчала не для того, чтобы вы думали на меня. Она промолчала, потому что боялась.

И, между прочим, потеряла на этом больше всех.

Если бы она сказала сама — вы бы, может, поругались и через месяц помирились. А теперь вы узнали от Алисы, за её спиной, и она этого до конца жизни не забудет.

Так что не надо её судить. Ей и так досталось.

—

Настя заплакала. Уже по-другому, тихо.

Аня не заплакала. Она вообще не плачет при людях, это я в ней узнаю с неприятной точностью.

— Пап, — сказала Аня. — А ты её простил?

Хороший вопрос. Правильный. Единственный, которого я побаивался.

— Мне нечего прощать, — сказал я. — Мы с ней друг друга не сберегли, и это работа для двоих. Я свою половину провалил первым.

— И последнее.

Я откинулся в кресле.

— Всё, что вы сейчас переживаете, — ерунда. Правда ерунда, хотя вам сейчас так не кажется.

Мы разведёмся. Мать будет жить своей жизнью, я своей. Это неприятно, но это не трагедия, такое случается с половиной семей на планете.

А трагедия — это когда людей разносит и они перестают друг друга видеть.

Вот этого у нас не будет.

— Вы обе, Алиса, Иван, малышка, которая родится в мае, ваша мать, бабушка, дед — все в одном доме. С начала марта.

Настя вытерла лицо рукавом.

— Пап, а ты?

— И я. Как только закончу здесь.

— Точно?

— Точно.

—

Аня чуть подалась вперёд.

— Пап.

— Что?

— Ты сказал «с начала марта».

— Сказал.

— Опять дата.

— Опять дата, — согласился я.

Она посмотрела на меня секунды две и кивнула.

Ничего не спросила.

— Пап, мы пойдем, — сказала Настя торопливо, и взгляд снова скользнул куда-то вбок, в сторону Алисы. — Нам тут еще в комнатах убираться надо... Алиса сказала, что никакой прислуги не будет и нужно самим всё убирать — и в нашей комнате, и в твоей, и у бабушки с дедушкой. Приезжай быстрее!

Алиса снова появилась на экране В её концепции безопасности никакой чужой персонал — ни уборщицы, ни горничные — не должен был крутиться на территории. Всё своими силами, всё внутри семьи, под полным и непрерывным контролем.

«Ох... — вздохнул я про себя, едва сдерживая тёплую усмешку. — Всё-таки Алиска — это что-то с чем-то».

Она за считанные дни превратила этот бардак в настоящий автономный бункер со строжайшим уставным порядком. Никаких барских замашек, никакого риска возможностей заражение извне. Пока весь остальной мир пребывал в наивной беспечности, моя дочь уже строила семейный гарнизон, готовый без единой бреши пережить надвигающийся глобальный хаос.

— Всё, пап, с тобой ещё кое-кто хочет поговорить. Но тут ты уже сам… — сказала Алиса, уступая место.

В кадр несмело шагнула Катя. И в ту же секунду Алиса, бесцеремонным подтолкнула ближе к камере после чего ушла как ни в чём не бывало

Сердце на секунду сжалось. С экрана смотрело всё то же привычное, родное лицо, и на мгновение даже показалось, что эта глухая стена между нами сейчас рухнет — она улыбнётся и скажет своим прежним тоном: «Ну всё, хватит колесить, хватит устроить эти игры, давай домой».

Но иллюзия мгновенно рассеялась. Её голубые глаза смотрели сквозь объектив абсолютно холодно. Ни тепла, ни сожаления, ни проснувшихся чувств — ровная, застывшая пустота.

— Привет, — тихо сказала она, чуть отведя взгляд. — Извини, что так вышло с девочками... Я правда тогда испугалась.

Она неопределенно пожала плечами — лёгкий, привычный жест, которым она всегда аккуратно снимала с себя любую ответственность.