Вот это прямо сейчас было моей настоящей, искренней мечтой. Просто сбросить всю эту искусственную шкуру, по-русски нажраться в хлам и хорошенько с кем-нибудь подраться. Без дипломатии, без двойного дна и без этих выверенных светских пауз.

На каком-то этапе Элизабет вдруг замолчала на полуслове, чуть подалась через стол и, широко раскрыв глаза, выдала прямо в упор:

— Игорь, скажи... ты гей?

Я аж вином поперхнулся. Едва удержав хрустальный бокал, я глубоко закашлялся и судорожно прижал к губам накрахмаленную салфетку.

— Что?! Почему гей?

Элизабет откинулась на спинку кресла и слегка прищурилась, изучая меня с искренним недоумением:

— Ну а как это ещё объяснить? Я уже полчаса перед тобой изощряюсь: глазки строю, истории наворачиваю, комплименты делаю, тонко намекаю... А ты сидишь с каменной рожей, смотришь сквозь меня, вежливо киваешь и будто вообще из другого мира. Ни одного движения навстречу, никакой реакции.

Я смотрел на неё и с трудом сдерживал, нервный смех. В её безупречной, избалованной успехом системе координат всё было просто: если мужчина не плавится от взгляда такой женщины, с ним явно что-то не так.

Она не могла знать, какой шторм бушует в моей голове. Что там, под этой идеальной оболочкой, с треском рушится мировая финансовая система, сжимается пружина маржин-коллов, а на другом конце планеты мои девчонки пытаются вытащить бывшую жену из Москвы до того, как город накроет тотальный карантин. На фоне этого личного и глобального Апокалипсиса весь её стэнфордский лоск, тонкий флирт и светский глянец Le Bernardin выглядели как фальшивая бутафория.

— Я не гей, — тихо проговорил я, аккуратно поставив бокал на скатерть и посмотрев ей прямо в глаза. — И ты потрясающая, очень красивая женщина. Но у тебя таких, как я, вагон и ещё тележка. Ты же явно не для коллекции меня пригласила, правда?

Элизабет на секунду замёрзла. С её лица окончательно слезла маска светской кокетки, уступив место настоящему, острому интересу.

— Вот как... — она чуть наклонила голову, медленно качнув бокал. — И как? Как ты это понял?

А я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закручивается безумный, сюрреалистичный узел. Я люблю — или любил — одну, с которой осталась вся прошлая жизнь и за детей которой я готов глотку рвать. Мне хорошо и спокойно с другой — с Полиной, в которой чувствуется редкая, молчаливая чистота. И при этом прямо сейчас, пардон за мой французский, ко мне в трусы пытается залезть накрахмаленная красотка с Уолл-стрит.

Объясните мне что происходит или уже налейте

— Очень просто, Элизабет, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил я. — Ты сливаешь флирт только тогда, когда надо отвлечь внимание от главной проблемы или купить лояльность, которую не добудешь за деньги. А у нас на носу понедельник. Давай без балета: зачем я здесь?

— Рассказывай, Игорь, — тихо сказала она, подавшись вперёд.

— Что рассказывать?

— Всё рассказывай. Представь, что я терапевт, и рассказывай.

Я поглядел на её бокал, на вылизанную скатерть, на чопорных официантов, снующих по залу Le Bernardin, и отрицательно качнул головой:

— Тогда не здесь. Пошли в нормальный бар. Потому что в этой стерильной обстановке из меня и слова правды не выжмешь.

Элизабет даже не задумалась. В её глазах мелькнул азарт человека, которому тоже до смерти надоел этот корпоративный театр.

Она легко щёлкнула пальцами подозванному официанту:

— Счёт на фирму.

Даже не взглянув на папку с чеком, она встала из-за стола, подхватила сумочку и кивнула мне:

— Пошли. Я знаю одну действительно знатную забегаловку.

Через десять минут мы вышли из представительского авто возле прокуренного, узкого бара где-то в подворотнях адской кухни. Здесь не пахло белым вином и стэнфордским лоском — здесь пахло пролитым пивом, дешёвым бурбоном и настоящей, дикой нью-йоркской ночью.

Её массивный охранник остался на улице у входа, нахмурившись и с опаской оглядывая темный переулок. А мы пробились к липкой стойке.

— Два двойных виски, — бросила Элизабет бармену, даже не глядя в меню, и повернулась ко мне, облокотившись на стойку. — Ну что, «пациент»? Мы в правильном месте. Жги. Почему ты смотришь на весь этот город так, будто он уже умер?

А дальше память начали затягивать сизые клочья тумана. Помню только, как слова сами посыпались наружу — сбивчивым, неостановимым потоком.

Я говорил про Полину — без имени, но так, что всё и без имён было предельно ясно. Говорил про Лену, про Марину, про Катю, остающуюся в Москве, и про того парня, что вез их... Я искренне надеялся, что если выплесну из себя эту муть, станет хоть немного легче. Но легче не становилось. Напротив, всё казалось только паршивее и тошнее.

А потом тонкая грань между разумным самоконтролем и дикой усталостью просто треснула.

Рядом с Элизабет за стойку примостился какой-то разгорячённый алкоголем мужик. Что-то ляпнул, полез с сальными намеками. Элизабет не раздумывая влепила ему звонкую пощёчину. Тот озверел и толканул её — грубо, со всей дури, едва не сбив с ног.

И в этот момент во мне что-то окончательно сорвалось. Все эти дни безупречного фасада, выверенных улыбок, страха за детей и лицемерного корпоративного балета выплеснулись наружу одним глухим взрывом.

Я не помню, как сбил его на пол. Помню только тупую отдачу в костяшках и то, как с каким-то искренним, диким наслаждением месил его ногами прямо на залитом пивом полу. Вокруг орали, кто-то хватал меня за пиджак, пытался оттащить, визжали женщины, кричал бармен... Но я рвался назад, выбивая из этого ублюдка — а заодно из самого себя — всю накопившуюся ярость.

А потом все закрутилось снова и мы стояли спиной к спине с элизабетовским телохраителем и отбивались, пока всё не прекратилось в один момент, когда нас наконец растянули по сторонам. Всё окончательно превратилось в смазанный калейдоскоп: пёстрые круги неоновых вывесок, едкий запах перегара и табака, непрерывный звон в ушах. Побитые мужики, сплёвывая кровь и зажимая нос, неожиданно без всякой злобы угощали нас виски — отдавая дань уважения этой бессмысленной драке.

Я сжал сбитыми пальцами холодное стекло. Лицо горело, кулаки норовили отказать, но в груди... В груди впервые за эти бесконечные сутки установилась абсолютная, звенящая тишина. Шторм внутри наконец-то выгорел дотла.

открыл глаза от резкого, раздирающего мозг звонка телефона.

— Алло... — прохрипел я в трубку, едва выговорив слово.

Во рту была не просто Сахара — там стояло настоящее адское пекло, будто я всю ночь глотал раскалённый песок и сухую пыль. В комнате царил полумрак, плотные тяжёлые шторы полностью перекрывали утренний свет. Я повеёл рукой почужому покрывалу и осознал: я был не в своём номере.

Я осторожно потянулся, пытаяс собрать в кучу гудящие мысли, и в этот момент ощутил тёплое, мягкое прикосновение. Со спины меня уверенно и по-хозяйски обнимала женщина, уткнувшись лицом мне между лопаток.

— Мистер... — послышался из динамика телефона сонный, но всё ещё узнаваемый бархатный голос Элизабет. — В следующий раз предупреждайте, что вы, русские, пьёте как лошади. И ещё: теперь мне окончательно понятно, почему вас никто не любит.

— Это ещё почему? — прохрипел я, с трудом проталкивая слова сквозь застрявший в горле сухой песок.

— Потму что ты сначала подрался с мужиком, тут же с ним пил виски и мирился, а потом вы вдвоём проучили тех, кто на него напал! Вам, русским, по-моему, вообще всё равно, с кем драться.

— Неправда, — прохрипел я, перекладывая телефон к другому уху. — Нам всегда нужен повод.

— Ясно, — усмехнулась она на том конце провода. — Мой охранник с выбитыми пальцами передал: если я ещё хоть раз пойду в ресторан с мистером Пахомовым, он будет брать отгул или сразу уходить на больничный — так будет лучше для его здоровья.

«Твою мать...» — крутилось у меня в гудящей, тяжёлой голове, вопрос

Если Элизабет звонит мне по телефону из своего дома... то чья тёплая рука прямо сейчас легла мне на талию, и кто, чёрт возьми, сопит мне со спины прямо между лопаток?!