Без предисловий она пригласила меня поужинать. Назвала место, о котором не надо объяснять никому, кто хоть раз бывал в этом городе.

Она филигранно владела искусством светского разговора.

Полунамёками, между делом, она аккуратно уронила мысль, что предстоящий понедельник будет очень тяжёлым днём для всех нас.

А потом, как бы вскользь, добавила, что это, возможно, наш последний шанс нормально поужинать в заведении такого уровня. Из-за истории с короной город вот-вот начнёт закрывать рестораны или жёстко ограничивать число гостей.

Если бы я не переболел, я бы отказался не раздумывая и остался в номере.

Но я переболел. Иммунитет пока был, а сидеть в четырёх стенах мне ещё предстояло, и предстояло долго.

Я коротко рассмеялся в трубку.

— То есть сегодня лучше, чем завтра?

— Логика подсказывает.

— Логика права. Если заведение закрывают, откладывать ужин неразумно.

—

Мы договорились о времени, и я повесил трубку.

Одеваясь и кое-как наводя порядок на лице дешёвой одноразовой бритвой, я услышал знакомый резкий сигнал.

Я смахнул пену с пальцев и нажал ответ.

На экране выскочили три родные мордашки.

Аня, Настя и Лисёнок, сгрудившиеся перед камерой в домашних пижамах.

—

— Пап, у нас проблемы, — сказала Настя.

Сердце заколотилось в горле.

Мгновенно, до того как мозг успел что-либо обработать.

Вся моя ледяная выдержка, все контрольные списки и весь холодный расчёт рассыпались в пыль за одну долю секунды.

Настоящий страх не живёт на Уолл-стрит.

Его нет ни в маржин-коллах, ни в обвалах, ни в судах, ни в переговорных с микрофонами.

Он настигает тебя вот так: когда за шесть тысяч километров твои дети смотрят в камеру недетскими глазами и произносят три слова.

— Что?! Кто-то заболел?!

Голос у меня сорвался. Я это услышал сам и ничего не смог сделать.

— Настя! — Лисёнок закатила глаза к потолку. — Ну когда ты научишься нормально разговаривать?!

Она развернулась к камере.

— Пап, всё нормально. Не надо делать проблему на пустом месте.

Я шумно выдохнул и прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой дикий бег.

— Фух.

Помолчал секунду.

— Настя. Когда ты соберёшься замуж — пусть об этом скажет Аня.

Девчонки захлебнулись хохотом.

Все три сразу.

Этот чистый, безо всякой причины смех, прорвавшийся через динамик ноутбука, в одну секунду выжег всё липкое напряжение, которое копилось во мне последние дни.

Если смеются — значит, всё нормально.

— Пап, — сказала Алиса, глядя на меня прямо и совсем по-взрослому. — Проблема в том, что Катя решила остаться в квартире в Москве.

Я почувствовал мгновенное уколывающее облегчение. Где-то в глубине души, конечно, увидеть её хотелось — старые чувства не выжигаются за один день. Но Катя давно стала главным раздражающим фактором, способным превратить любой семейный ковчег в зону бесконечных войн.

— Ну хорошо, — пожал я плечами, старательно делая вид, что мне всё равно. — Пусть остаётся.

— Не «пусть»! — с горячностью перебила она. — Ковчег строился для всех! И пускай вы в разводе, но это всё равно неправильно. Андрей нам подробно рассказал, как вы болели... Пап, если там хотя бы половина правды, то то, что сейчас надвигается, — это кошмар!

Я сжал челюсти, чувствуя, как беззаботная атмосфера беседы рушится на глазах: — Так почему она упёрлась? Почему не хочет уезжать из города?

— Из-за Влада, — тихо ответила Алиса.

Это имя прозвучало в номере нью-йоркского отеля как сухой, взведённый щелчок затвора.

— И... пап, — Алиса подалась ближе к объективу камеры, и в её глазах мигнул настоящий, недетский страх. — Она девочек к себе тянет. Ты понимаешь?

Воздух в лёгких на секунду застрял. Вся эта финансовая игра, суета вокруг ужина с Элизабет, опционы на десятки миллионов и падение рынка в понедельник — всё мгновенно выцвело и стало мелкой пылью.

Влад. Человек, который методично разрушал мою прошлую жизнь, теперь пытался запереть моих детей в гигантском мегаполисе прямо накануне катастрофы, пока я застрял на другом конце океана.

— Понимаю, — проговорил я. Мой голос потерял всю отцовскую мягкость, превратившись в ровный, стальной лед. — Я всё очень хорошо понимаю.

так что дальше

Пап, я понимаю тебя и понимаю твои чувства, но нельзя ей дать уйти, — твёрдо сказала Алиса.

— Алиса! — психанул я, с силой проводя ладонью по лицу. — Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь, да? Ты просишь меня тащить за собой человека, который разрушил всё, что мог!

— Да, пап, — перебила она, и в её голосе впервые звякнула взрослая, непреклонная сталь. — И мы должны пройти это. А дальше… дальше пусть каждый идёт своей дорогой.

— Алиса… — почти застонал я, чувствуя, как в груди всё сжимается от глухой, выжигающей изнутри гордости и бессилия.

— Пап, только так, — тихо, но твердо повторила она.

Я закрыл глаза. На экране молчали девчонки, ожидая моего решения. Мой «ковчег», который я так тщательно проектировал, расчетливо закупая ресурсы и высчитывая риски пандемии, трещал по швам не из-за биржевых индексов, а из-за человеческой глупости и старых обид. Если Катя останется в Москве с Владом, она затянет туда и детей. А позволить ей рисковать их безопасностью накануне тотального хаоса я не имел права.

Придётся наступить себе на горло. Забыть про эго, про предательство, про того же Влада и про всё, что жгло меня последние годы. Нужно просто забрать их всех и запереть в безопасном месте.

— Хорошо, — выдохнул я, открывая глаза. Мой голос снова стал сухим и собранным. — Передай ей, чтобы собирала вещи своего любимого... И скажи, что все сопли влюблённых — только внутри комнаты, а снаружи... — я сглотнул подступившие слова и закончил: — скажи, что это моё последнее условие, и спорить со мной сейчас смертельно опасно.

— Спасибо, пап, — облегчённо шепнула Алиса.

— Пап, мы любим тебя, — тихо, в один голос добавили девчонки.

— Я тоже. Всё, девчонки. Отключайтесь. Мне пора.

Горло сжал судорожный, болезненный спазм. В эту секунду бешеной ярости и бессилия хотелось сгрести ноутбук за крышку и со всего размаху швырнуть его в стерильно-белую стену номера.

Экран погас. В комнате снова воцарилась звонкая, давящая тишина.

Я медленно подошёл к зеркалу. Из запятнанного брызгами пены стекла на меня смотрел мужчина с перекошенным лицом. В жилах закипала ядовитая смесь из гордости, старой обиды и полного абсурда происходящего.

Интересно, что ещё мне подкинет эта жизнь? По правилам этого безумия, для полного комплекта и по ещё одному роялю в кустах к воротам нашего «ковчега» должна прийти Марина и громко постучаться. И кто вообще сказал, что проживать жизнь второй раз будет легче? Хотя... никто ведь и не говорил. Знания о будущем не защищают от чужой глупости и собственной боли.

Я сделал несколько глубоких вдохов, заставляя мышцы лица расслабиться. Отражение постепенно возвращало прежнюю ледяную, непроницаемую маску.

Пора было возвращаться. Внизу ждал Манхэттен, который ещё не догадывался о приближающемся воскресном тупике. Впереди был ужин в Le Bernardin, тонкий словесный фехтовку с Элизабет и подготовка к зачистке активов. Личные катастрофы и призраков прошлого пришлось запереть глубоко внутри — по крайней мере до тех пор, пока на биржевом табло в понедельник не обрушатся первые индексы.

Я закончил бриться, надел единственный оставшийся чистый комплект, затянул узел галстука и шагнул к выходу из номера.

Через час, сидя в ресторане и слушаялёгкую, отточенную болтовню Элизабэт о том, как она училась в Стэнфорде на юриста, я смотрел в сторону бара. И мне до ужаса, до дикой судороги в челюсти хотелось нарезаться. Нарезаться просто в сопли.

Без этих хрустальных бокалов, без выверенной подачи и фарфора. Нажраться по-простому: сначала двойной виски, потом полировать всё это холодным пивом, и так раз несколько,а потом подойти к какому-нибудь размякшему от сытости холёному инвестору, упереться в него тяжелым взглядом и с вызовом спросить: «Вы что-то сказали?» И когда тот начнёт заикаться — отчеканить: «Джентльмену всегда есть что сказать»