Первые станции ещё принадлежали тому Нью-Йорку, который я успел узнать: костюмы, пальто, дорогие сумки, люди с телефонами в руках. Потом состав постепенно менялся.

Белых воротничков становилось меньше.

Появились женщины с продуктовыми пакетами, подростки в огромных куртках, мужчина в рабочей одежде, уснувший через минуту после того, как сел. Напротив меня молодая мать пыталась одновременно удержать ребёнка и сложенную прогулочную коляску.

Никто не выглядел несчастным.

Просто здесь никто не изображал успех.

Поезд ушёл далеко вверх по Манхэттену.

На 181-й улице я вышел.

Первое, что почувствовал, — ветер.

Внизу, в Midtown, высокие здания хотя бы иногда его останавливали. Здесь он шёл по улице свободно, холодный, январский, заставляя людей втягивать головы в воротники.

Я поднялся наверх.

Нью-Йорк изменился.

Не резко. Не так, что перешёл улицу — и оказался в трущобах.

Просто исчез блеск.

Дома стали старше. Пять-шесть этажей, тёмный или жёлтый кирпич, чёрные металлические пожарные лестницы на фасадах. Вывески магазинов были простыми, иногда немного выцветшими.

На углу продавали фрукты.

Рядом была маленькая аптека.

Через несколько дверей — парикмахерская, где за стеклом сидели сразу трое мужчин и смотрели телевизор.

Из небольшой закусочной пахло жареным мясом, кофе и чем-то пряным.

Здесь слышалось гораздо больше испанской речи, чем в центре.

Люди здоровались друг с другом.

Вот это удивило больше всего.

В Midtown человек мог работать с тобой пять лет и всё равно утром смотреть сквозь тебя. Здесь женщина возле магазина остановилась поговорить с продавцом, водитель фургона крикнул что-то знакомому через дорогу, две старушки спорили возле подъезда.

Беднее.

Но почему-то живее.

Дом Паулины оказался на боковой улице, в нескольких минутах от Broadway.

Шестиэтажный кирпичный дом начала прошлого века.

Не развалина.

И точно не тот ужас, который обычно показывают в кино, когда режиссёр хочет за три секунды объяснить зрителю, что герой бедный.

Обычный старый нью-йоркский дом.

Над входом сохранился каменный орнамент. Двойная дверь когда-то была красивой, но нижняя часть уже была исцарапана. В маленьком вестибюле лежала потёртая плитка, несколько почтовых ящиков закрывались не совсем ровно.

Лифт был.

Это уже хорошо.

Я нажал четвёртый этаж.

Лифт дёрнулся и медленно пополз вверх.

На площадке пахло едой.

Где-то жарили лук.

Где-то работал телевизор.

За одной дверью плакал ребёнок.

Она открыла почти сразу.

— Ты всё-таки приехал.

— Как видишь.

Она была в домашнем: старые мягкие штаны, растянутая футболка, волосы собраны на макушке кое-как, ни следа косметики.Ужасно милая и домашняя

И вот так, в дверях, не дав мне даже снять пальто, она обняла меня.

Просто шагнула вперёд и обняла — крепко, обеими руками, уткнувшись лбом мне в грудь.

Мы простояли так, наверное, с полминуты. В открытых дверях, на лестничной площадке, где пахло чьим-то луком и работал чей-то телевизор.

Я стоял и думал, что за последние двенадцать дней меня обнимала только дочь. И то один раз, сегодня утром, у полицейского участка.

— Есть будешь? — спросила она, отпуская.

— Буду.

— Я готовила.

Она сказала это так, будто извинялась.

Готовила она по-своему.

Рис, фасоль, курица в чём-то тёмном и остром, лепёшки, которые надо было греть на сковородке. Мамино, с Гаити, только упрощённое до того, что можно сделать после смены.

— Мама делает лучше, — сказала она, ставя тарелку. — У неё специи другие. Она их у нас на рынке берёт.

— Вкусно.

— Вы просто голодный.

— Я вообще-то ел.

— Тогда правда вкусно.

Она засмеялась и села напротив.

Стол был крошечный. Наши колени под ним не помещались и всё время сталкивались.

Мы ели, толкались коленями и разговаривали.

Про её мать. Про мою. Про то как мама жила на там .Я рассказал про очереди за мебелью

Она смеялась и не верила. Пришлось объяснять минут двадцать, что такое очередь на стенку.

Я рассказал, как в армии мы жарили картошку на печке в каптёрке. Она рассказала, как в школе меняла обед с одноклассницей — свой домашний на пиццу, потому что домашний казался стыдным.

— А теперь?

— А теперь я готовлю то же самое, что мама, — сказала она. — И ужасно этим горжусь.

Мыли посуду вдвоём.

Кухня узкая настолько, что двоим там делать нечего. Открываешь холодильник — перекрываешь проход. Разворачиваешься — задеваешь кого-нибудь локтем.

Мы её вымыли минут за пятнадцать вместо трёх.

Потом была ванная.

Ванная у неё чуть больше телефонной будки. Мы туда, честно говоря, влезли с трудом, и первые минуты просто смеялись, потому что вдвоём там нельзя было даже повернуться, не задев локтем полку с шампунями.

Полка в итоге упала.

Она хохотала так, что кто-то постучал по стене снизу.

А потом стало не смешно.

Вода шла горячая, шумно, и в тесноте всё было близко — плечи, лоб, дыхание. Она перестала смеяться и посмотрела на меня снизу вверх, с мокрыми ресницами.

Я убрал ей волосы со лба.

Дальше говорить нечего.

Ночью я встал попить воды.

Пластиковый стакан с холодной минералкой приятно охлаждал пересохшие губы. Стоя на кухне я смотря в окно на мерцающие огни ночного города, я снова удивился тому, как мгновенно жизнь умеет переворачивать всё с ног на голову.

Всего две недели назад была Москва. Была Катя, было отчаянное желание хоть что-то сохранить, спасти то, что давно давало трещины. Я даже открылся ей тогда — впервые за долгие годы выбросил белые флаги и показал кто я.

А сейчас — Нью-Йорк. Полина — по сути, чужая женщина со своим характером, маленькая квартира,... И я неожиданно спокоен. Доволен. И, может быть, даже рад.

А Катя осталась там. И да, боль на сердце никуда не делась — ноет, болит. Ведь дураку понятно, что все главные проблемы ещё только впереди, а никакой прошлый опыт мне так и не помог. Потому что «правильно» — это когда у тебя всё прозрачно и понятно,. А «неправильно» — это когда вокруг тебя сотня подводных камней, неоконченных войн и ещё меняющихся данных выше крыши, готовых утащить на дно.

Зная, как не вступить в дерьмо на знакомой дорожке, ты вовсе не гарантируешь себе, что не вляпаешься на узкой тропинке. И вот я уже ступил на эту новую топь — шаг за шагом, без страховки и без права на ошибку.

Я допил воду, сунул пустой стакан в ведро и тихо, стараясь не шуметь, вернулся в полумрак комнаты.

Я вернулся и сел на край кровати.

Она лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на меня.

— Поля.Ты чего не спишь?

— М , а ты ?

-извини что разбудил,мысли.-улыбнулся в темноте я

-у нас говорят что мысли ночью посылают демоны, поэтому надо спать- тихо сказала Поулина

— Поля, послушай. Я через две недели…

Она подняла руку и положила мне два пальца на губы.

— Потом.

— Поля.

— Потом, дорогой.

Она сказала это спокойно и очень уверенно. Так говорят взрослые женщины, которые уже всё поняли и не хотят, чтобы мужчина всё испортил словами.

Потом отбросила одеяло в сторону.

— Иди сюда.

А поговорили мы утром. За столом, одетые, при свете.

Я выложил ей всё.

Утром, за столом, при свете. Одетые, оба выспавшиеся, с кофе.

Без презентаций и без финансовой шелухи.

Рынок и что с ним будет в марте. Фонд. Меморандум, который она сама принесла. Договоренность про тридцать процентов и старшего партнёра. Один раз она встала долить кофе. Вернулась, села, подобрала под себя ногу.