— Точно я тебе не скажу. Никто не скажет, потому что всё зависит от того, какие контракты возьмём и по какой цене нам их продадут.

Но порядок такой.

Пятьдесят миллионов премии на таком обвале превращаются в триста-триста пятьдесят. Мы возьмём около двухсот пятидесяти чистыми.

—

Андрей отложил ручку.

Медленно.

Потом посмотрел на меня.

— Двести пятьдесят?

— Плюс-минус.

— За месяц?

— За пять недель.

—

Он встал.

Прошёл до окна. Постоял. Вернулся. Сел обратно.

Потом взял блокнот и начал считать сам — не мне, себе. Я видел, как он это делает: губы шевелятся, ручка идёт по бумаге, вычёркивает, пишет снова.

Он считал не прибыль. Он считал, что это значит.

Двести пятьдесят на двоих. Сто двадцать пять его.

Человек, который за прошлый год сделал лучший результат в конторе и заработал на этом хорошие, но обычные для его уровня деньги, сидел на полу чужой гостиной и понимал, что через пять недель у него будет в четыре раза больше, чем он собрал за десять лет работы.

—

— Игорь, у меня сейчас…

Он показал на свои руки. Они дрожали.

— Знаю, — сказал я. — У меня в восемьдесят седьмом было так же.

Он сжал кулаки, подержал и разжал.

— Слушай. А если что-то пойдёт не так?

— Тогда мы потеряем пятьдесят и останемся с десятью.

— И всё?

— И всё.

Он кивнул.

И, по-моему, только в эту секунду окончательно мне поверил. Не про вагоны, не про две жизни, не про март.

А про то, что я знаю, что делаю.

Алиса приподнялась на локте.

— Так. Стоп. Двести пятьдесят миллионов — зачем?

Хороший вопрос.

—Двести пятьдесят будут лежать снаружи, в долларах, и на них можно будет купить всё, что в июне начнут продавать по дешёвке.

Включая одну маленькую нью-йоркскую контору, которая к тому времени как раз наделает глупостей.

Андрей поднял голову.

Быстро.

— Вот теперь ты понял, — сказал я.

…..Весь вечер я провёл дома. Полина писала, я отвечал, но не более того. К ночи скулу и глаз разбарабанило так, что появляться на людях не было никакой возможности, да и, если честно, не хотелось вовсе.

Я почти поймал себя мысли, что чувствую себя по-настоящему живым и уверенным, только когда по-лёгкому строю очередные программы обогащения. В финансовых схемах всё прозрачно, понятно и подчинено жестким математическим законам.Ну еще бы. А вот встать и прямо посмотреть в глаза собственной дочери — в данном случае даже не Ане, а Насте — на это у меня банально не хватает смелости.

Как объяснишь ребёнку взрослые измены? Кто виноват что её мать собирала вещи и исчезала из дома, оставляя лишь звенящую тишину? Настя злится на меня, и злится абсолютно оправданно — за то, что я обидел её мать, за то, что растоптал их уютный мир ради собственной гордыни.

Ужасно хотелось накатить хорошую дозу виски, тупо залить этот жгучий стыд и забыться до самого утра. А утром проснуться с чистой головой, набрать Настю, услышать её холодноватый голос и сказать хоть что-то теплое, простое и нежное...

Я не находил времени просто посидеть рядом и пообщаться со своим ребёнком. А теперь, на склоне лет и на пороге нового шторма, вдруг опомнился и захотел получить её любовь? Так это не работает. Любовь не закладывается в трасты и не выкупается на бирже — её нельзя попросить у того, у кого ты годами обделал внимание.

Алиса чувствует меня лучше всех. У нас с ней, наверное, какая-то особенная, невидимая связь. Пока я разъедал себя изнутри застарелой виной, она, зевая, тихо появилась в моей комнате. Посмотрела на меня с этой своей светлой улыбкой, взяла мою ладонь и аккуратно прижала её к своему тёплому животу.

— Не рви себе сердце, — шепнула она, и я ощутил под пальцами едва заметный, трепетный толчок новой жизни. — Аню и Настю я беру на себя. С мамой сам разбирайся, это ваше. И ещё, па... у тебя есть Иван, и она ,Алиса кивнула на свой живот. Мы всегда найдём, в чём оказаться правыми, а в чём виноватыми. Иногда просто нужно время. Спи.

Она погладила меня по щеке и укрыла меня одеялом

И я... заснул.

Я проспал без сновидений — глубоко, будто провалился в темную воду, впервые за последние полгода. Когда я открыл глаза, сквозь жалюзи уже пробивался бледный утренний свет Нью-Йорка. Ноющая боль в щеке немного утихла, а застарелый комок вины на груди, хоть и не исчез совсем, стал чуть легче. Ночной разговор с дочерью вернул мне то, что я почти утратил, — землю под ногами.

Из кухни доносился запах свежесваренного кофе, тостов и тихое звяканье посуды. Андрей уже сидел за столом перед раскрытым ноутбуком — его экран пестрил таблицами, строчками кода и черновиками юрисдикционных соглашений. Он выглядел так, будто и вовсе не ложился, выискивая лазейки в международном корпоративном праве.

Алиса сидела напротив, накинув на плечи лёгкий плед, и неторопливо пила тёплый чай. Увидев меня на пороге, они оба подняли головы.

— Доброе утро, папа, — мягко сказала Алиса. — Ты выглядишь так, будто поспал за последние десять лет.

— Примерно так и есть, — я опёрся о кухонную столешницу, чувствуя, как запах тостов и кофе окончательно вытесняет ночной морок. — Иван в садике?

— Да, пусть ещё походит, — улыбнулась Алиса, аккуратно нарезая хлеб. — Иначе он нам тут весь дом разнесёт. У него с утра энергии на три генератора хватит.

— А вы на работу, я смотрю, сегодня не пошли? — я перевёл взгляд с дочери на зятя.

— Ну, я вроде как хозяин фонда без пяти минут, — пошутил Андрей, едва заметно усмехнувшись уголками губ, хотя его глаза оставались предельно собранными.

— А я его жена, имею полное право не работать, — подхватила Алиса, ставя передо мной тарелку.

Смешно, но логично. В их тоне уже не было вчерашней растерянности — только подтянутость людей, принявших неизбежное и готовых к бою.

— Сколько у нас осталось? — спросил я, возвращая разговор в жесткое русло.

— Сорок семь часов до рейса Алисы в Москву, — Андрей развернул ко мне экран ноутбука, где синели графики и сложные юридические каскады. — И ровно тринадцать дней до твого предварительного слушания в суде. Я за ночь набросал каркас для перераспределения активов. Твой план с выведением капитала хорош, но есть только одно «но».

Я посмотрел на него, выдержав паузу:

— Ну давай, расскажи. В чём пробой?

— В математике размытия, — Андрей постучал подушечкой пальца по стеклу монитора. — Даже если мы в идеале выжимаем из этой схемы триста миллионов — во что я, честно говоря, сходу слабо верю, — хотя это и прекрасный результат. Фонд у нас под ярд, как ты любишь повторять. Триста миллионов от миллиарда — это тридцать процентов. Серьёзная цифра. Это статус синьора, блокирующий пакет и прямое право голоса. Но стоит им прочухать нашу комбинацию и сделать встречный ход — например, провести допэмиссию или влить сторонний капитал, — и нашу долю просто размоют. Придёт инвестиция ещё на миллиард сверху, и наши тридцать процентов превращаются в пятнадцать. Мы теряем право вето, и нас мягко выталкивают на обочину.

Я не стал сразу отвечать. Алиса подвинула ко мне чашку густого, дымящегося кофе и тарелку. Большой сэндвич на поджаренном ржаном хлебе — с сочной, подкопчённой пастромой, тягучим расплавленным сыром и хрустящим листом салата

Я взял сэндвич обеими руками и с откровенным аппетитом вгрызся в него. Сок пастрамы и пряный сыр обожгли язык, вернув окончательное ощущение реальности.

— Ты рассуждаешь как честный финансист, Андрей, — прожевав, спокойно произнёс я и сделал глоток горячего кофе. — Ты видишь классическую корпоративную атаку через допэмиссию. Но ты забываешь, с кем они имеют дело. Они будут играть по учебникам Гарварда, а мы поставим им двойной капкан.

— Чего двойной? — удивлённо спросил Андрей. — Я, конечно, понимаю, что такое капкан. Но как он может быть двойным?

— Заработать деньги — это даже не полдела, — я сделал короткую паузу,. — В этом мире полно людей с деньгами. И их, конечно, везде ждут и очень любят. Но любят исключительно как кошельки с ножками. И уж точно не как людей думающих, сильных и способных что-то требовать. Поэтому в любом уставе, в каждом строгом своде правил и внутренних положений главное правило одно: управляет тот, кто рулит процессами, а вовсе не тот, кто дал деньги.Хотя через Джона младшего так и влияют на фонд .