— Понятно, — сухо резюмировал я, переглянувшись с молчаливым Андреем. — Взрослые семейные комплексы за триста миллионов долларов.

Я чуть подался к камере:

— Только учти, Лиз. Раз уж ты наняла того, кто соображает, правило у нас теперь одно: рот держишь на замке, Джону за его «самодеятельность» на пятьдесят миллионов прочищаешь мозги строго по моей указке, и ни в один ордер без моего одобрения своими руками больше не лезешь. Даже после третьей бутылки. По рукам?

— По рукам, — буркнула Элизабет, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Я налью себе ещё немного?

— Только если последний, и сразу пойдёшь спать, — добавил я. — И ещё: если ты свалишь из фонда Джона, я дам тебе отличную наживку — процентов на семьдесят прибыли. Правда, понятное дело, с тебя мои десять процентов. По рукам?

— Ну! Я же говорила, что я не дура! — задорно рассмеялась Элизабет в экран, снова поднося бокал к губам. — Чувствовала ведь, что тут что-то нечисто! Говори, что за идея?

— Сначала ты уходишь из фонда- отрезал я, спокойно встречая её хмельной, но резко прояснившийся взгляд. — Все подробности — только когда я увижу подтверждение отзыва твоих денег оттуда.

Элизабет пристально посмотрела на меня через океан, пытаясь разглядеть блеф,

— Жестоко ты — протянула она, но в её голосе уже вспыхнул чисто азартный, хищнический огонёк. — Семьдесят процентов, значит? И десять тебе...

— Сначала выход из фонда, Лиз.

— По рукам, — усмехнулась она и в один клик оборвала связь.

Экран погас. В кабинете снова установилась тишина, разбавляемая только мерным гулом серверных стоек.

Андрей повернулся ко мне и подпёр подбородок кулаком: — Ты только что лишил Джона-младшего его главного институционального козыря, или мне показалось?

— Я спасаю его от самого себя, — спокойно ответил я, делая глоток остывшего кофе. — Пацан решил, что он поймал Бога за бороду, когда влил ещё пятьдесят миллионов на падении без моего отмашки. Если Элизабет останется в его фонде со своими тремястами миллионами, она при малейшей просадке начнёт выкручивать ему руки и диктовать условия. А так — он останется один на один со своим плечом, просядет отдаст фонд нам и будет хорошим исполнителем.

— А семьдесят процентов для Лиз? — хмыкнул Андрей

— А семьдесят процентов мы заберём на Амазоне. Когда все окончательно поверят, что все китайское ничего не стоит — я потянулся к клавиатуре и открыл терминал. — Всё, давай сводки по Азии. Пора готовить следующий ход.

Через минуту, пока я с наслаждением откусывал бутерброд — Полина научилась делать их на манер тех самых горячих кубинских, что мы когда-то трескали с девчонками на углу в Нью-Йорке, — на столе зашипела рация.

— Игорь. — Голос Серёги был натянут,. — Подойди к воротам. Тут твоя жена собралась уезжать.

Твою-то мать.

Я, вообще-то, матерюсь в меру. Но то, что я выдал в ту минуту, было собрано из словарного запаса двух жизней, а познания в этой области у меня колоссальные.

— Иду, — сказал я в рацию и вытер пальцы салфеткой.

Потом развернулся к экранам.

— Андрей. Мониторь и готовься покупать те самые первые бумаги, на которых мы играли вниз. Пора отдовать их обратно по бросовым.

Он молча кивнул и начал вбивать тикеры.

Я шагнул за дверь.

— Игорь! — крикнул он мне в спину. — Только не убивай там никого.

Я на секунду запнулся.

Именно это я и собирался сделать. В первую очередь придушить лысого психолога, который путался под ногами и лез не в своё дело.

До ворот было метров сорок.

Воздух остужал лицо, под ногами хлюпало, где-то за домом Василич опять что-то объяснял сыну Виталику о генераторе.

А внутри у меня горело.

Возле ворот стояла Катя.

Рядом на плитке — два огромных чемодана,Она на повышенных тонах спорила с Серёгой. Серёга стоял у пульта с каменным лицом и перекрывал собой выход

— Сергей, я не понимаю!..

— В чём дело? — спросил я, подходя.

Катя резко развернулась.

Лицо у неё пошло красными пятнами, и в глазах стояло всё, что копилось с января.

— Слушай меня, падишах местного розлива!

Она ткнула в меня пальцем.

— Я тебе не игрушка! Хватит! С меня достаточно! Я прямо сейчас уезжаю в московскую квартиру, и мы будем жить там с Владом!

Она бросила быстрый взгляд назад.

Влад стоял чуть позади, мёрз в лёгкой куртке, втянув голову в плечи, и очень внимательно разглядывал сосны, забор и небеса — что угодно, кроме меня.

Ну хоть на это у миротворца хватило инстинкта.

— Без проблем, Кать, — сказал я. — Забирай манатки и поезжай.

Я говорил ровно, как зачитывают приговор.

— Но имей в виду. Назад ты сюда не вернёшься. И девочки остаются здесь.

— Девочки поедут со мной!

— А они об этом знают?

— Я их потом заберу! Заеду и заберу!

— Ты сюда больше не заедешь.

Я сделал шаг вперёд, и она невольно отступила к чемоданам.

— И девочек я тебе не отдам. Ни сейчас, ни потом. Ты не утащишь их в разгар пандемии неизвестно куда.

И вот здесь во мне закипело окончательно.

За этим забором черт знает что и скоро все закроется и перезакроется

А у моих ворот взрослая женщина устраивала бунт из-за уязвленного самолюбия и потому что не дали ей денег

— Я прошу прощения, — вдруг подал голос Влад, переступая с ноги на ногу. — Но слухи о короне и её последствиях всё-таки сильно преувеличены…

Я развернулся к нему медленно.

Сгрёб с плитки один из чемоданов и швырнул его к ботинкам психолога так, что грохнуло на весь двор.

— Взял чемодан и выкатился отсюда.

— Он никуда не пойдёт! — Катя закрыла его грудью.

Я повернулся к дому и рявкнул на весь двор:

— Аня! Настя! Сюда, обе!

Они уже стояли на крыльце.

Стояли, как выяснилось, давно. Я их просто не видел, потому что смотрел не туда.

Настя подбежала первой. Глаза испуганные, руки втянуты в рукава толстовки.

— Папа, что случилось?

Аня шла медленнее.

Взгляд у неё был тот самый — внимательный, оценивающий, которым она смотрит на людей лет с четырёх. Она переводила его с меня на мать, потом на Влада, потом на чемоданы.

Она уже всё поняла. Ей понадобилось секунд пять.

— Девочки, собирайтесь! Мы уезжаем! — крикнула Катя, перехватывая инициативу.

— Мама уезжает, — сказал я ровным голосом, глядя дочерям в глаза. — Ей здесь не нравится.

И начал перечислять.

— Сюда она больше не вернётся. По крайней мере пока всё это не кончится.

Ваша сестра беременна, ей рожать в мае. Ивану три года. Бабушка, дед, Серёга, который двадцать пять лет на ингаляторе, — они все под ударом.

Если она хочет — она будет жить в Москве.

А потом я сказал то, что казалось мне тогда единственно честным.

— Вы уже большие. Я не могу решать за вас.

Решайте сами.

В ту минуту я был абсолютно уверен, что поступаю правильно. Что не давлю. Что даю им выбор и уважаю в них взрослых людей.

А на самом деле я сделал с ними самую мерзкую вещь, какую вообще можно сделать с ребёнком при разводе.

Потому что «решайте сами» в такой ситуации означает ровно одно.

Выберите, кого вы предаёте.

Прямо сейчас, посреди двора, при пяти свидетелях, за тридцать секунд.

Настя стояла и смотрела на мать.

Я её знаю семнадцать лет и видел в разных состояниях — обиженной, счастливой, орущей, хохочущей. Такой не видел ни разу.

Она вжала голову в плечи и как будто стала меньше ростом.

Она свою мать любит. По-настоящему, до самого дна, той любовью, которая бывает у детей к тому родителю, с кем проведено больше часов. Катя её растила. Катя сидела с ней ночами. Катя знает про неё то, чего не знаю я.

И вот эту женщину она сейчас должна была оставить за воротами.

У неё задрожал подбородок.

Она не заплакала. Она держалась .

Ей семнадцать лет.

В семнадцать лет ты ещё не умеешь таких вещей. Ты ещё не знаешь, что можно любить человека и не поехать с ним. Ты уверен, что любовь обязана доказываться поступком, и если ты не поехал — значит, не любишь.