Он не понимал простой истины: бумажный профит на спекулятивном хайпе — это пыль и иллюзия, пока ты не зафиксировал сделку и не вышел в кэш.

Я положил телефон на стол и тихо, молча усмехнулся. Картина складывалась идеальная в своей жестокости.

Как только выйдет разгромный разбор от STAT, а руководство «Модерны» объявит о допэмиссии и выбросит на рынок семнадцать миллионов новых акций, обваливая котировки, весь этот виртуальный праздник закончится. Две сотни миллионов иллюзорной прибыли испарятся за считанные часы, а следом позиция Джона с треском уйдет в кровавое пике — в глубочайший минус миллионов так под четыреста.

А сто миллионов реального убытка соинвесторы и совет директоров не прощают никому и никогда. Джона просто выкинут на улицу с волчьим билетом, перечеркнув всю его репутацию.

«Ну всё, Джонни... — подумал я, глядя в окно на серое московское небо. — Доигрался в великого инвестора. Готовься, Андрей. Скоро этот фонд и все оставшиеся деньги Джона перейдут к тебе в руки».

…Полина сидела напротив и смотрела на меня.

Я ловил этот взгляд минут пять. Поднимаю глаза — она смотрит. Встречаемся глазами — отводит.

— Поля. Что?

Она помолчала, как будто решала, стоит начинать или нет.

— Ты когда-нибудь слышал про мамбо?

— Нет. Это кто?

— На Гаити так называют жриц вуду. Моя тётя — мамбо. Та, которая живёт в Норт-Чикаго.

Я приподнял бровь.

— К ней приезжают люди, — продолжала Полина спокойно. — Иногда из других штатов. Одни просят помощи, другие хотят знать будущее. Некоторые привозят фотографии людей, которых она никогда не видела.

— И она им это будущее рассказывает?

— Не совсем. Мама говорит, что тётя видит в человеке то, чего он сам о себе не знает.

Я улыбнулся.

— А ты сама в это веришь?

— Раньше не верила.

Она сказала это так, что стало понятно: сейчас будет продолжение.

— Когда мы были в Лейк-Форесте, я показала ей твою фотографию.

— Зачем?

— Не знаю. Захотелось услышать, что она про тебя скажет.

Она замолчала и стала внимательно смотреть, как я это принимаю.

— И что она сказала?

— Сначала ничего. Долго смотрела на фото. Потом спросила, сколько тебе лет. Я ответила. Она покачала головой и сказала: нет, этот человек гораздо старше.

— Спасибо, конечно.

— Я тоже сначала подумала, что она про внешность. Но она объяснила, что дело не в лице. Она сказала, что ты похож на человека, много знает.

Я засмеялся.

Засмеялся громко и, кажется, на секунду раньше, чем следовало бы.

Надо было сделать паузу. Человек, которому сказали ерунду, сначала удивляется и только потом смеётся. А я засмеялся сразу, и Полина это, конечно, увидела.

— И ты решила рассказать мне об этом только сейчас?

— Я бы вообще не рассказала. Если бы не один разговор.

— Какой?

— С доктором Мариной.

Улыбка с моего лица сошла сама.

— Когда ты с ней разговаривала?

— На днях. Мы говорили про тебя.

— Естественно.

— Я спросила, почему вы расстались.

Вот за это я женщин отдельно уважаю.

Мужчина на её месте спросил бы про прогноз, про анализы и про то, когда будут снимать с аппарата. Потому что это, как ему кажется, единственное, что в данной ситуации имеет значение.

А женщина спрашивает то, что ей действительно интересно.

Я тут попробовал представить себе обратную картину. Вот знакомят меня с бывшим Полины. Пожали руки, сели, взяли по стакану.

И я ему: слушай, бро, а чего у вас там не сложилось?

Не бывает такого. Ни в одной стране мира, ни в одном возрасте, ни после какого стакана.

Мужики за столом обсудят работу, машины, деньги, политику, кто как пережил карантин и почему всё катится к чёрту.Даже женщин ,других понятно. При этом оба будут отлично знать, что сидят напротив человека, с которым у них одна женщина на двоих, и оба сделают вид, что этой темы просто не существует.

Не потому, что нам неинтересно. Ещё как интересно.

Просто мужчина такой вопрос не задаёт. Он молча составляет собственное мнение и уносит его с собой, и оно, между прочим, чаще всего оказывается неверным.

А женщины спрашивают напрямую. И получают ответ.

— Она долго молчала, — сказала Полина. — А потом сказала. «Иногда мне казалось, что я встречаюсь со стариком. Не внешне. Просто он смотрел на мир так, будто уже видел всё, что должно случиться. Его невозможно было удивить. Я рассказывала ему что-нибудь, а он смотрел на меня с такой грустью, как будто уже знал, чем всё кончится».

В палате ровно щёлкал аппарат.

— Понимаешь? — Полина придвинулась ближе. — Твоя Марина и моя тётя никогда друг друга не видели. Они вообще не знают о существовании друг друга. И сказали почти одно и то же.

— Совпадение.

— Я тоже сначала так подумала. Но тётя тогда спросила меня ещё одну вещь.

— Какую?

— Она спросила: он когда-нибудь говорил тебе о вещах, которые ещё не произошли?

Внутри у меня неприятно похолодело.

Не от мистики. От простой арифметики: я действительно говорил. Несколько раз. И каждый раз потом объяснял это чутьём, опытом и здравым смыслом.

— И что ты ответила?

— Что ты иногда говоришь странные вещи. Особенно про будущее.

Я отвёл взгляд к окну.

— И что твоя тётя?

— Она сказала: не спрашивай его, откуда он знает

Я посмотрел на Полину.

— И ты хочешь задать мне этот вопрос?

— Нет.

Она сказала это тихо и очень твёрдо.

Теперь давайте я объясню, что на самом деле произошло, потому что мистики тут ровно ноль.

Тётя-мамбо в Норт-Чикаго — женщина, которая тридцать лет каждый день разговаривает с людьми, пришедшими к ней со своей бедой. Это профессия. Она смотрит на человека и за минуту считывает то, что он сам про себя рассказывает лицом, руками и паузами.

Ей привезли фотографию. Но вместе с фотографией к ней пришла ее племяница, которая до этого явно рассказывала про меня не один вечер. И на вопрос «сколько ему лет» получила ответ, по которому можно строить что угодно.

Дальше дело техники. Сказать «он старше, чем выглядит» — это безошибочный ход, потому что так можно сказать про любого мужчину за сорок, у которого была тяжёлая жизнь. Спросить «он говорил о том, что ещё не случилось» — тоже безошибочный: любой мужчина хоть раз в жизни что-нибудь угадал, и женщина это обязательно вспомнит.

Всё это называется красивым словом «проницательность», а на деле является хорошо отработанным ремеслом. Я такое видел и в той жизни, и в этой, и в исполнении гораздо более дорогих специалистов, которые вместо карт и свечей используют слайды и слово «стратегия».

С Мариной ещё проще.

Она не пророчица. Она человек, который знал меня тогда, когда я только начинал вторую жизнь.

Представьте себе картинку со стороны. Ей двадцать. Мне восемнадцать. И этот восемнадцатилетний ведёт себя как мужик, который всё уже видел. Не суетится. Не хвастается. Не боится того, чего боятся все вокруг. И, главное, его невозможно удивить, потому что он и правда знает, чем кончится.

Странно было бы, если бы она этого не заметила.

Я объяснил это Полине, спокойно и по пунктам.

Она выслушала. Кивнула.

— Может быть, — сказала она. — Только Марина добавила ещё одну вещь.

— Какую?

— Что она много лет не могла это объяснить. А сейчас увидела тебя в коридоре и поняла. Она сказала: только теперь его глаза наконец совпали с его возрастом.

Я промолчал.

Что тут скажешь. Объяснение у меня было и на это. Человек в пятьдесят один после четырёх суток без сна выглядит ровно так, как выглядит, и глаза у него в этот момент совпадают с чем угодно.

Но вслух я это почему-то говорить не стал.

— Глупости, — сказал я. — Она не видела меня больше двадцати лет.

— Может быть, — опять согласилась Полина.

И тут же, без перехода: