— Элизабет сказала, ты хотел говорить.

— Да. Спасибо за клинику. Назови сумму, я закрою счёт сегодня.

— Игорь, — он усмехнулся коротко и без всякого веселья. — Давай начистоту. Я помог не потому, что Элизабет просила, и не из благотворительности. Я помог, потому что мне было нужно, чтобы ты стал должен именно мне.

Сказал он это спокойно, как зачитывают пункт договора.

И правильно сделал, что сказал прямо. Гораздо хуже было бы, если бы он изображал бескорыстие, а счёт достал через полгода, в самый неудобный для меня день.

Потому что долг такому человеку — это не сумма. Это поводок. Сегодня он ничего не просит. Через месяц просит немного. Через полгода объясняет, что ты, вообще-то, до сих пор не рассчитался, и просит ровно то, чего тебе делать нельзя.

Правило у меня на этот счёт простое, выученное ещё в той жизни. Должен — плати сразу. И плати дороже, чем стоила услуга, чтобы вопрос закрылся насовсем, а не переехал на следующий квартал.

— Хорошо, Майкл. Тогда так. Я даю тебе информацию, а ты сам решаешь, что с ней делать.

— Насколько защищён канал?

— Полностью, — сказал я.

— Говори.

— В середине мая мы полностью фиксируем прибыль по «Модерне» и уходим. До нуля.

— Основания?

— Четыре. По порядку.

Первое. Отчёт, который они готовят и который выйдет примерно через две недели, — это не наука. Это пресс-релиз. Первая фаза. Данные по антителам будут получены от восьми добровольцев. Не от восьми тысяч, не от восьмисот. От восьми человек.

Это инсайд. Я не буду делать вид, что я это вычислил.

Второе. Первая фаза вообще не про эффективность, она про безопасность. По ней в принципе нельзя сказать, работает вакцина или нет. А рынок прочитает её так, будто препарат завтра поедет в аптеки.

Это уже анализ. Это тебе любой врач объяснит за десять минут.

Третье, и для меня главное. Допэмиссия.

Это почти инсайд.

Компания без выручки живёт на деньги инвесторов, так устроена вся биотехнология. Но размещение акций не делается за сутки. Его готовят неделями: банки, юристы, документы, тихий предварительный обзвон крупных покупателей. И готовят строго под хорошую новость, потому что бумагу продают на максимуме, а не в тишине.

А дальше уже чистая арифметика. Если размещение готово и новость готова, значит, они выйдут почти одновременно. Сначала весь мир прочитает про успех вакцины и загонит бумагу вверх. А через несколько часов компания объявит выпуск новых акций. То есть ровно тем людям, которые только что купили на восторге, вежливо объяснят, что их доля стала меньше.

Четвёртое. Пресса.

Хвалебных материалов будет море, их пишут по релизу, не читая. Но есть издания, которые читают не релиз, а протокол. STAT, например. Серьёзная медицинская редакция, они такие вещи разбирают всегда и разбирают жёстко: сколько человек, какие титры, с чем сравнивали, чего компания не опубликовала.

Их разбор выйдет через день-два после релиза и сломает акцию пополам.

Это тоже инсайд.

Майкл молчал секунды три.

— То есть ты считаешь, что новость будет хорошей, а бумага после неё упадёт.

— Я считаю, что бумага сначала подскочит, а потом сложится вдвое. Восторг живёт сутки. Восемь добровольцев и размытие доли живут долго.

— Насколько это проверяемо?

— Проверяемо всё, кроме инсайда. Про восемь человек будет написано в самом отчёте, его опубликуют. Первая фаза — учебник. Механика размещения — любой банкир с Уолл-стрит подтвердит тебе за минуту. Остальное ты узнаешь через две недели.

— И всё-таки. Откуда ты это знаешь?

Я усмехнулся в трубку.

— Майкл, скажи честно. Ты правда думаешь, что большие деньги на рынке делают на графиках? Голова, плечи, скользящие средние, свечи?

Он хмыкнул.

— Большие деньги делают на анализе и на умении отличать отчёт от рекламы. А инсайд — это когда тебе кто-то сказал. Анализ — это когда ты посчитал. За первое сажают, за второе платят. Разница между ними не в результате, а в происхождении.

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас дал?

— Понимаю. Я дал тебе сделку.

— и ?

— Я дал тебе способ заработать за две недели.

— Мне нужны гарантии.

— Их нет.

Пауза.

— Но ты сказал «способ заработать», — медленно произнёс он. — Что ты имел в виду?

Молодец. Человек услышал в фразе то, что в ней действительно лежало, и не постеснялся за это ухватиться.

Мысль пришла мне в голову сразу, ещё в первую секунду разговора. Если тебе в руки суют лимоны, надо делать лимонад..

— Я имел в виду, — сказал я, — что могу поработать твоими деньгами. Две недели. Вход и выход по моей команде.

— Условия?

— Пятьдесят на пятьдесят.

Я назвал цифру и замолчал.

Старое правило: кто после цифры первым открывает рот, тот в ней больше нуждается.

— Двадцать на восемьдесят, — сказал Майкл.

— Сорок на шестьдесят. И это с учётом того, что информация тебе уже подарена.

— Тридцать на семьдесят, — отрезал он. — И это с учётом того, что твоя жена лежит там, где она лежит, благодаря мне.

Ну что ж. Козырь у него был один, но сильный, и он им зашёл вовремя.

— Тридцать на семьдесят, — согласился я.

— Теперь про гарантии.

— Гарантий на рынке не существует, Майкл. Их не существует вообще ни у кого, включая людей, которые ими торгуют.

— Мне нужна хоть какая-нибудь.

— Хорошо. Тогда сделаем так. Ты заводишь сто миллионов. Я на них работаю. Прибыль делим тридцать на семьдесят. Убыток я тебе компенсирую.

Он помолчал.

— Я не уверен в твоей платежеспособности.

Вот за это я, пожалуй, на него не обиделся. На его месте я сказал бы то же самое, только грубее.

— Разумно, — сказал я. — Тогда десять миллионов я кладу в обеспечение. Живыми деньгами, на счёт, который ты выберешь. И жёсткий стоп: если позиция уходит минус десять процентов, мы выходим не обсуждая. Это значит, что дальше десяти миллионов твой риск не идёт в принципе.

— Пятнадцать.

— Двенадцать.

— По рукам.

Между прочим, за эти две минуты мы с ним, сидя на разных континентах, сделали ровно то, что мужики делают на рынке за гаражами, когда торгуются за прицеп. С той разницей, что прицеп стоит пятнадцать тысяч, а у нас на столе лежала сумма с восемью нулями.

Суть же абсолютно одна. Один называет цифру. Второй называет свою. Побеждает тот, кому меньше горит.

— Вопрос по клинике закрыт? — уточнил я.

— Закрыт, — сказал Майкл..

— И ещё. Передай Элизабет, чтобы не дёргалась и делала ровно то, что я говорю. До середины мая ничего не трогаем.

— Передам.

Он положил трубку.

Я постоял ещё минуту у стены, глядя в пустой коридор.

Сто миллионов чужих денег. Двенадцать своих в залог. Две недели.

Я сунул телефон в карман и пошёл обратно в палату.

телефонный разговор 14.05 2020

— В фонд «Джон энд Джон» было официально отправлено письмо, — проговорила Элизабет, когда мы созвонились чуть позже. — Мы строго и по пунктам уведомили их, что собираемся полностью выходить из сделки по «Модерне». Чётко прописали причину: бумага катастрофически раздута, вокруг неё раздут спекулятивный пузырь, и текущая котировка вообще не отражает реальной ценности, за которую она торгуется.

— И какой ответ пришёл от фондовых умников Джона? — с легкой иронией спросил я.

— Прислали сухую, снобистскую отписку, — Элизабет хмыкнула в трубку. — Заявили, что акция крайне перспективна и является их основной, ключевой ставкой в текущем сценарии. Они даже слушать ничего не хотят, Игорь. Считают, что мы просто проявляем трусость и упускаем главный актив года.

Я молча улыбнулся,. Слепая азартная уверенность на финансовом рынке — самый дорогой порок, за который Уолл-стрит всегда выставляет жесточайший чек.

Джон был пьян даже не столько успехом, сколько виртуальной, бумажной прибылью. При раздутой позиции почти под восемьсот миллионов долларов его текущие плюс двадцать процентов рисовали в отчётах красивейшую цифру — под две сотни миллионов чистого плюса. Для него это был не просто удачный трейд, а настоящий звёздный час. Момент, когда он искренне уверовал в собственную гениальность и решил, что ухватил бога за бороду.