Здесь мне дали кресло, еду, мокрые салфетки.Все.

Я сижу у койки в маске и халате, я подписал все бумаги, я сдаю тест через день, и меня оставляют. В Коммунарке меня не пустили бы даже к дверям отделения

А теперь самое главное, ради чего я это всё рассказываю.

Аппарат тут точно такой же.

Та же марка, та же модель, тот же корпус, тот же звук. Щёлк, шипение, щёлк.Мне здесь дали за деньги многое. Тишину. кресло у койки. Отдельную медсестру. Право знать, что происходит, не раз в сутки, а когда спросишь. Это, кстати, самое ценное: не лечение, а информация.

Деньги не покупают только одного.

Лёгкие.

Лёгкие у человека свои, и они либо справляются, либо нет, и ни один известный мне перевод со счёта на счёт на это не влияет.

Я сидел на этом кресле четверо суток и занимался единственным, чем было можно.

Смотрел на монитор.

В той жизни я много лет проработал медбратом, и все эти цифры для меня не абстракция. Сатурация. Процент кислорода в смеси. Давление на выдохе. Частота. Я знаю, что означает, когда на аппарате меняют программу, и знаю, что это означает. Легкие не справляются .

Первые двое суток они меняли программу каждые четыре часа.

На третьи перестали .

На четвёртые врач, выходя, сказал мне: «Стабильно тяжёлая, но динамика есть», и я в этой фразе разобрал каждое слово отдельно, как разбирают отчётность, и три раза перечитал её в уме.

Катя лежала под трубками, и лицо у неё было такое, каким я его никогда не видел.

За двадцать два года я видел её всякой: смеющейся, орущей, красивой до невозможности, беременной, пьяной, счастливой, уходящей за ворота с двумя чемоданами. А спокойной — ни разу.

Здесь она была спокойной. Потому что ей не давали быть никакой другой.

Один раз я с ней заговорил.

Врачи говорят, что такие вещи полезны, что человек иногда слышит. Я в это, честно, не очень верю, но, просидев вторые сутки, начинаешь верить во всё подряд.

Я наклонился и сказал:

— Кать. Ты, конечно, умеешь выбрать момент.

Мне показалось, что нужно сказать что-то ещё, и я добавил:

— Девчонки тебя ждут. Дыши.

На четвёртый день я вышел в коридор. Просто попить ещё кофе. Старая шутка о том, что в моей крови врачи обнаружат не кровь, а только кофеин, уже давно не казалась шуткой.

Нет, я отрубался. Меня просто выключало прямо на кресле у ее койки, и мне даже снились какие-то рваные, бредовые сны. Но я упрямо ставил часы на каждые два часа. Будильник звонил, я вырывал себя из забытья, каждый раз проигрывал этой адской усталости очередную раунд-схватку и снова шёл пить кофе. И просто постоять. Постоять в коридоре, потому что глаза резало, как от песка, а в голове непрерывно гудел тяжелый, гул.

Катю как раз повезли на очередное КТ. Каталку катили мимо — медленно, тихо, с целой батареей портативных мониторов и капельниц. Я привалился спиной к стене и смотрел ей вслед, не в силах даже выпрямиться.

А из-за поворота коридора вышла женщина.

Маска шиток халат

Очень худая. Сильно сутулая. Шла медленно, тяжело, заметно хромая, опираясь на палку. Палка была деревянная, тёмная, с резной ручкой, явно не аптечная, а сделанная кем-то на заказ и давно.

Она остановилась.

Подняла голову и посмотрела на меня.

— Игорь?..

Голос был тихий и надломленный, но её.

И вот тут меня ударило током.

Марина.Не может быть

Ей сейчас пятьдесят три. Так вот, на пятьдесят три она не выглядела.

По ней прошлось что-то тяжёлое. Не время, время так не ходит. Время сушит ровно, а здесь было видно, что человека ломали и собирали обратно, и собрали не полностью.

Руки. На руки я посмотрел первым делом, привычка из той жизни. Коротко стриженные ногти, красноватая кожа, следы от постоянной обработки. Такие руки бывают у тех, кто по двадцать раз за смену моется до локтей.

Темные волосы предмет ее гордости совсем седые, так бывает, когда человек перестал закрашивать и решил, что и так сойдёт.

И глаза те же. Вот это самое неприятное. Всё остальное чужое, а глаза те же самые, и смотрят они на тебя точно так же, как смотрели тогда.

Мы не виделись очень давно. Настолько давно, что я успел прожить целую жизнь.

— Марина... Ты как здесь?

Более умного я ни чего не выдавил. Я стоял, облокотившись спиной на стену, не спал нормально несколько суток, в башке стучал метроном из палаты, и мозг просто отказался работать. Встретить её здесь, в закрытом отделении, куда пробиваются единицы, было настолько не по правилам, что я даже не успел удивиться как следует.

— Долгая история, — сказала она и на секунду закрыла глаза.

Потом перевела взгляд на каталку, которую увозили в конец коридора.

— Кто это?

— Моя жена.

Я хотел добавить «бывшая». Слово застряло в горле и не пошло.

— А-а, — Марина медленно кивнула, глядя на трубки и аппаратуру. — А у нас в ординаторской третий день только и разговоров, что привезли какую-то секретную пациентку. Говорят, перевод оформили за вечер, а звонили с самого верха, прямо главному. Все гадают, что за люди такие.Фамилия Пахомофф. Я даже и представить не могла

Я пожал плечами. Объяснять было нечего.

— Ладно, не моё дело, — она улыбнулась, и в этой улыбке на секунду мелькнуло что-то из тех лет, а потом погасло. — Приятно было тебя увидеть, Игорь. Выздоравливайте.

И пошла дальше.

Я стоял и смотрел ей вслед, и смотреть было физически тяжело.

Она шла, заваливаясь набок. Нога сгибалась не там, где должна сгибаться нога. Под тканью угадывался лишний угол, как будто в бедре у неё появился ещё один сустав, которого у человека быть не может.

Палка сухо стучала по полу. Раз. Два. Раз. Два.

Она дошла до двери следущего инфекционного блока, приложила пропуск, и пластиковая створка за ней закрылась.

Я остался в коридоре один.

.

. Значит, она здесь работает. С этой ногой, с этой палкой, в самом закрытом отделении самой дорогой клиники города, в апреле двадцатого года.

За спиной, в другой палате ровно щёлкал аппарат.

Я вышел в жёлтую зону, сел на диванчик у кофемашины и потянулся к кнопке.

Палец до кнопки дошёл. Кофе, кажется, нет.

Свет просто выключили. Без мыслей, без сна, без промежуточной фазы. Организм, который двое суток держали на одном упрямстве, наконец воспользовался тем, что хозяин отвлёкся.

Разбудила меня Полина.

Она стояла надо мной в маске, и я несколько секунд смотрел на неё совершенно диким взглядом, не понимая ни где я, ни какой сейчас день, ни почему у меня на плечах чей-то клетчатый плед.

— Поля? Ты как здесь?

— Приехала тебя сменить, — сказала она и присела рядом на корточки, чтобы не нависать. — Только медсёстры сразу предупредили: если ты выйдешь из блока, обратно тебя будут заводить полдня. Досмотр, пропуска, согласования. Я решила тебя не трогать. Ты спал.

— Сколько?

— Шесть часов.

Я дёрнулся.

— С Катей всё по-прежнему, — быстро сказала она. — Мадам Марина заходила проверять систему. Сказала, состояние очень тяжёлое, но динамика положительная.

Я потёр лицо ладонями. Щёки кололись, как наждак, глаза были сухие и засыпанные песком.

— Стоп. Какой плед? Кто такая мадам Марина?

— Плед мадам Зои, — терпеливо объяснила Полина. — Она увидела, что ты спишь в одной рубашке, и принесла. Сказала, в коридоре дует.

— А мадам Зои — это кто?

— Жена второго человека во французском посольстве. Её муж лежит через три палаты от нас. Тяжёлый, но уже без аппарата.

— Ага. А мадам Марина?

— Врач. Та, которая хромает, с палочкой.

Полина сказала это ровно. Слишком ровно, я бы сказал, для человека, который просто перечисляет персонал.

— Она заходила и сказала, что вы знакомы почти с детства.

Я кивнул.

— Вставай. Я тебе кое-что привезла. Сергей передал... как он сказал? «Пыльно-рыльные принадлежности».