Гости всё прибывали и прибывали. Теперь в огромном зале собралось под сотню людей, они ходили, беседовали, кланялись друг другу. А Карницкий мог думать лишь о запахах, тянущихся из-за двери. Вот пахнуло пирогами с капустой, а вот и поманило жареным поросенком с чесноком. Измученный долгим голодом, Адриан едва мог вслушиваться в разговоры, он весь был уже там, в пиршественной.

Когда хозяева наконец сжалились и пригласили гостей к столу, Адриан уже успел нахлебаться собственной слюны, только потому и сумел сдержать радостный вопль. Жаль, что остальные никуда не спешили. Гости степенно проходили через двери, неспешно рассаживались за столом: женщины и мужчины — по разные стороны.

Карницкого усадили неподалеку от графа Кречетникова. По правую руку от него оказался странный парень с болезненной белизной, отметинами на лице и коротко обрезанными рыжими волосами. Одет он был богато, как благородный господин: на пальцах дорогие перстни, камзол из парчи, расшитый золотом, но его манеры оставляли желать лучшего.

— Карницкий Адриан? — обратился он, едва орденец опустился на стул. — Я Милон Жарцов. Знаешь, сколько я заплатил за место с тобой? Пятьдесят рублей! А почему ты пришел в таком виде? Ни пистоля, ни амулета. Куда это годится?

— Каждому наряду есть свое место, — опешив, вымолвил Карницкий. — На службе я ношу одно, а на званый вечер надеваю иное.

— Если бы это было так, эльданка бы не щеголяла своими плечами! Хотя я не о том… Говорят, у вас в Ордене много иномирных вещичек припрятано. Там и пистоли с десятью пулями, в которые не надобно после каждого выстрела заново порох засыпать, и амулеты особые, и негаснущие фонари.

— Э-э, согласно Уставу все вещи иномирцев положено уничтожать огнем, — ответил Адриан.

— Да брось. Я еще могу понять убийство самих иномирцев, мало ли для чего они пришли, но вещи-то мертвы, они ничего не хотят и не делают. Слышал, поди, что зло не в ноже, а руке, что его держит.

На счастье, вмешался сосед слева.

— Милон, уймись! Ты, господин Карницкий, особо его не слушай. Жарцов известен как изобретатель без изобретений. Вечно пытается что-то выдумать, да толку мало, только лицо и волосы себе пожег. Потому он загорелся мыслью перенять хитрости иномирцев.

Адриан насторожился. Тягота к изобретениям свойственна попаданцам, особенно тем, что приходят в бестелесной форме. А что ничего не выходит — тоже можно понять. Многие чужаки бывают сильны умом, да слабы руками: вроде и знают, как нужно делать, а сами ничего не умеют.

— Его ваши парни три раза уже проверяли, — продолжил сосед. — Особенно после того, как он половину имения чуть не сжег.

Карницкий глянул на говорившего.

— Берислав Пищалин, — представился тот, — дальний родственник графини Кречетниковой, отставной военный.

Отвечать уже не пришлось, так как внесли первые блюда, и Адриан наконец смог добраться до еды. Поднимались тосты, разливались дорогие иноземные вина, менялись тарелки и угощения, гости перебрасывались шутками да пустыми словами. За столом не принято было вести серьезные разговоры.

Лишь спустя полтора часа, Карницкий проверил это по серебряному хронометру, пир закончился, и гости потянулись в третий зал. Дальше можно было чувствовать себя свободнее. Мужчины могли пойти в кабинет графа или в малую палату, сыграть в кости, шахматы или тавлеи, выпить еще вина или почитать книгу. Для женщин были свои комнаты, в которых Карницкий никогда не был. А можно было остаться в зале, поплясать или полюбоваться на танцы.

Так как Руднев велел влюбить в себя всех незамужних девок, Адриан решил не уходить из зала. Он встал возле окна и смотрел, как юноши и девушки выстраивались в две линии, а затем, под музыку начинали ходить друг возле друга, кружили, менялись местами и замирали. Некоторые девицы даже в строгих прямых платьях до полу ухитрялись повести плечиком, махнуть рукавом или склонить голову так, что юноши не могли взгляда от них оторвать.

Сам Карницкий танцам обучен не был. После гибели матери их семью перестали звать на вечера, а в тринадцать лет он отправился в орденский питомник. Так что, по сути, сейчас он впервые присутствовал на таком вечере.

К нему подошли две девицы в сопровождении хмурой старухи. Уже знакомая Слада Вельяминова привела подругу, худенькую девушку лет семнадцати, то есть на самом выданьи. Та явно робела, краснела щеками и теребила край рукава.

— Господин Карницкий, позвольте представить Варвару Нелюбину, воспитанницу графини. Она очень хотела повидать настоящего орденца, а сама заробела, — сказала Слада.

— Рад знакомству, — вежливо поклонился Адриан.

Варвара вспыхнула, но все же нашла в себе силы кивнуть и пролепетала:

— А… а почему господин Карницкий не танцует?

Слада вздохнула и ответила вместо Адриана:

— Я же тебе говорила! Пока ты училась плясать, господин орденец учился стрелять! И разве ты о том хотела спросить?

Но запал храбрости у Варвары закончился, она пискнула и убежала. Слада попросила прощения за подругу и последовала за ней.

Их приход словно открыл двери перед всеми любопытствующими, и к Карницкому повалили люди.

Столпотворение на званом вечере происходило чинно и мирно, как и полагалось в уважаемом доме. К Карницкому подходил важный тип с супругой в парче, золоте и мехах и как бы невзначай интересовался, почему господин орденец не танцует. Видимо, этот вопрос казался наиболее удобным способом завести приятную беседу.

Карницкому хотелось ответить на манер Слады, мол, недосуг было танцам учиться, всё время тратил на стрельбу. Но это не совпадало с предложенным Рудневым образом, поэтому приходилось отговариваться иначе:

— Боюсь испортить веселье остальным танцорам. Я не силен в нынешних танцах.

Дальше обычно следовало восклицание, обычно от супруги:

— Как же так? Господин Карницкий в тех самых летах, когда нужно веселиться, любоваться девушками и танцевать!

Адриан приловчился делать печальный вид, вздыхать и говорить:

— Увы, подобные радости мне больше недоступны.

Как ни странно, такой ответ всех устраивал, ведь он позволял перейти к более конкретным расспросам. Женщины интересовались бытом Ордена: где живут, сколько платят, много ли приходится ездить, кто стирает и готовит. Мужчины спрашивали о пистолях и амулетах, об опасности иномирцев и случалось ли уже Карницкому убивать. Казалось, якобы встревоженное высшее общество напрочь забыло о деле Медянских.

— А правда, что орденцам запрещено жениться? — спросила молоденькая девица и тут же спряталась за спину маменьки.

— Такого запрета нет, — серьезно сказал Адриан. — Чернильники и обслужные зачастую женаты и с дитями. А вот Стрелы и Молоты редко заводят семьи, потому как наша служба весьма опасна.

— Военные тоже рискуют животом своим на благо Отечества, но это не мешает им устраивать личную жизнь, — возразил почтенный усатый господин, явно из военных.

— Опасность орденской службы заключается не только в том, что чужаки могут убить нас пулей или магией. Наибольшая опасность — в самой встрече с ними. Чужаки приносят с собой невиданные прежде хвори или творят невидимую магию, которая убивает не сразу, а то может и вовсе перекинуться на того, кто рядом с тобой. После каждого дела Стрелы и Молоты пережидают по три дня в отдельном здании, где никто не может до них дотронуться. Но это всего лишь три дня. А вдруг злая магия или хворь проявится позже?

Люди сразу отшатнулись от Карницкого.

— Сейчас меня незачем бояться. Последняя встреча с чужаком была давно, и хворь бы уже проявила себя. Только поэтому Орден и позволил мне явиться на званый вечер.

Та же девица воскликнула:

— А как же совсем без любви? Неужто вам всю жизнь суждено прожить одиноким?

Адриана поманывало ухмыльнуться и сказать, что любить можно и без брака, но пришлось снова вздыхать:

— Ах, однажды я уже отдал свое сердце без страха и сожалений! Теперь же оно разбито, и мне остается лишь наблюдать за чужим счастьем, ибо мое умерло вместе с пылким и трогательным чувством, что зовется любовью.