— Ну что ж, пойдёмте. Мой великий ученик расскажет нам о своих подвигах за ужином.

— Да, Наставник, — почтительно ответил Эдмунд.

Они пошли вверх по ступеням. Повелитель и Эдмунд шли впереди, о чём-то тихо разговаривая. Кристоф шагал следом, молчаливый и собранный.

Лана шла чуть позади всех.

Она смотрела на широкую спину Эдмунда и чувствовала, как внутри разливается знакомая, тяжёлая пустота.

Он не считает меня сестрой.

Он вообще не считает меня своей.

Для него она — просто девчонка, которую зачем-то взял Повелитель. Нечто бесполезное. Мелкое. Лишнее.

Она быстро моргнула, прогоняя жжение в глазах, и упрямо подняла подбородок.

«Ничего. Я всё равно буду стараться. Я стану лучше. Я докажу ему.»

Но внутри уже тихо, но настойчиво болело.

Потом Лане было уже четырнадцать.

Она сидела за широким деревянным столом в своей комнате в башне. Перед ней лежали десятки листов пергамента — некоторые уже исписанные, некоторые ещё чистые. Комната освещалась мягким тёплым светом магических сфер.

За окном, выходящим во внутренний двор, росло многовековое вечно цветущее вишнёвое дерево. В его корнях жила древняя магия, уходящая глубоко под Базальтовый Венец — тихая, старая, терпеливая. Именно под этим деревом Повелитель однажды открыл тотем Ланы. С тех пор её аура жаркой палящей пустыни, аура Солнечного Сфинкса, носила едва уловимый аромат вишнёвого цвета — как напоминание о той силе, что спит в земле.

Лана протянула руку, дотянулась до ближайшей ветки, коснулась пальцами нежных лепестков и осторожно сорвала несколько цветков. Затем, создав пальцами знак, она заключила их в лёгкое консервирующее заклинание.

Она не даст ему забыть о своём существовании.

Она знала, что Эдмунду неинтересно, чем она занимается. Он никогда не отвечал на её письма. Но она всё равно писала. Каждый день.

Я живу здесь. Я ученица Повелителя. Я часть этой семьи. Признай же меня своей сестрой.

Лана обмакнула перо в чернила и начала новое письмо, как всегда, начиная с одних и тех же строк:

Дорогой брат.

Мы все ждём тебя домой.

Весь замок скучает по тебе.

Дальше она писала обо всём подряд. О том, как вчера Повелитель хвалил её за новый знак исцеления. О том, как Кристоф опять весь день просидел над счетами. О том, как она среди ночи напугала служанок, и они с воплями бегали по замку и переполошили стражу. О глупых, домашних, незначительных вещах.

Она писала, будто если расскажет достаточно, то однажды он наконец увидит — она здесь. Она настоящая. Она его семья.

Закончив письмо, Лана аккуратно сложила его, вложила внутрь несколько белых цветков вишни и запечатала воском с маленьким знаком Сфинкса.

Она всегда вкладывала цветы. Пусть вспомнит, что дома есть эта вишня. Пусть знает, что это она здесь живёт. Пусть почувствует, что она тоже его семья.

Лана откинулась на спинку стула и посмотрела в окно, на белоснежное дерево, которое никогда не увядало.

В глазах снова защипало.

Но она упрямо моргнула, прогоняя слёзы, и взяла следующий чистый лист.

Повелитель был доволен ею. Для Ланы он был как отец. Он баловал её, покупая ей все самые дивные редкие книги, которые она хотела. Нанимал ей лучших учителей, с которыми ей позволялось огрызаться и разговаривать язвительно только потому, что она младшая ученица Повелителя, реального древнего божества в мире воплощённых.

Кристоф, вечно сухой и холодный со всеми, проявлял терпимость к её капризам и постоянно поучал, как и положено старшему мудрому брату. Только для Эдмунда она была никто.

Лана старалась, чтобы он её заметил. Чтобы он ею гордился. Чтобы он её не стыдился.

Она постоянно писала письма. Сотни. И в каждом письме она писала: «дорогой брат». И с каждым письмом она надеялась, что придет ответ, где он ответит: «дорогая сестра».

Она верила: когда Эдмунд признает её своей семьёй, тогда она станет настоящей Ланой Сварткранц и её прошлое исчезнет навсегда.

Удивительно, но её упорство всё-таки сработало.

В нём что‑то изменилось.

Однажды он улыбнулся ей и сказал «мы Сварткранцы», впервые имея в виду и её тоже.

Спустя годы.

Весть пришла поздно вечером.

Они с Повелителем сидели у камина в библиотеке. Между ними на столике лежала раскрытая древняя книга с пожелтевшими страницами.

— Нет, это точно не магия Земли, — упрямо сказала Лана, ткнув пальцем в рисунок. — Посмотрите на срезы. Они слишком ровные.

— Тогда чем, по-твоему, древние двигали горы? — усмехнулся Повелитель.

— Не знаю. Но здесь написано, что они разрезали скалы размером с быка на идеально одинаковые блоки. Земля так не работает.

— А ты уже стала великим специалистом по разрушению гор?

— Тогда что?

Повелитель задумчиво посмотрел на страницу.

— Возможно, мы просто забыли стихию, которой больше не существует.

Лана уже открыла рот для нового возражения, когда дверь распахнулась.

Гонец вошёл быстро.

Слишком быстро для человека, который должен соблюдать придворный этикет.

И потому оба сразу поняли: случилось что-то важное.

— Ваша Светлость, — гонец опустился на колено. — Депеша от лорда Эдмунда.

На секунду библиотека замерла.

Потом Повелитель забрал письмо. Пробежал глазами первые строки. И по-настоящему улыбнулся.

— Он возвращается.

Лана вскочила раньше, чем он договорил.

— Эдмунд?!

— Да.

— Завтра?!

— Завтра.

И библиотека мгновенно перестала существовать.

Не было больше древних чар.

Не было забытых стихий.

Не было книг.

Только одна мысль.

Эдмунд возвращается домой.

После этого никто уже не лёг спать.

Новость разлетелась по замку быстрее магии.

Огонь вспыхивал в окнах один за другим.

Слуги выбегали в коридоры.

Поваров подняли прямо с постелей.

Начальник стражи получил приказ подготовить почётный караул.

Базальтовый венец просыпался среди ночи.

Потому что возвращался его герой.

И никто не радовался этому больше Ланы.

Она носилась по замку так, словно была не ученицей Повелителя, а хозяйкой всего Венца.

— Нет-нет-нет, эти шторы нужно заменить!

— Почему в его комнате ещё не разожгли камин?

— Кто оставил здесь пыль?!

— А цветы?! Где цветы?!

Слуги только переглядывались и улыбались.

Потому что видели её такой каждый раз, когда возвращался Эдмунд.

На кухне уже шумела работа.

Разделывали мясо, замешивали тесто, чистили овощи.

Готовили пир, который начнётся только следующим вечером.

Кристоф с самого утра сидел над счетами, въедливо подсчитывая, во сколько замку обойдётся очередной триумфальный пир и разданные солдатам бочки вина, а Повелитель лишь отмахивался. Эдмунд мог быть транжирой, мог спускать состояния на безумные празднования, но Повелитель прощал ему всё — потому что в этой хвастливой, неудержимой силе видел самого себя.

А Лана успевала быть сразу везде.

На кухне. В коридорах. В гостевых покоях. В оружейной. Даже на конюшнях.

Пока наконец одна из служанок не поймала её за рукав.

— Госпожа.

— Что?

— А платье?

Лана замерла.

Платье.

Совсем забыла.

И тут же сорвалась наверх.

Платье ждало её в шкафу.

Аккуратно развешенное.

Нетронутое.

Она осторожно достала его.

И улыбнулась.

Тончайший белоснежный шёлк, вышитый серебряными нитями и хрустальным бисером.

Лана всегда носила белое, но такой ткани у неё ещё не было никогда.

Эта ткань переливалась в свете свечей так, будто её соткали из настоящего зимнего снега.

Она невольно вспомнила тот день, когда Эдмунд подарил ей рулон такой прекрасной ткани.