Потом к нему придет старая ведьма, ведавшая женским дворцом Го, и довольно подробно растолкует, что они не бандиты, а все-таки семья. У них есть принципы и высшая цель, есть вера и служение. И если об этом забыть — можно не проснуться следующим утром. Слова иногда весьма убедительны, если произнесены, когда толстая спица почти вогнана в сердце, Силу не чувствуешь, а беседу предлагают строить, моргая: один раз — «согласен», два раза — «желаю умереть». Го Юнксу согласится со всем и предложит ей денег, а она не возьмет, чем вгонит в шок и трепет куда больший, чем при угрозе собственной жизни.

От некоторых планов по захвату власти придется временно отказаться; некие узлы — распустить; кое-каких должников — великодушно простить; а вот до природы и сути одной старухи — докопаться, чего бы это ни стоило. Хотя денег в этом случае отчаянно не хватало, потому что говорить приходилось с другими старейшинами. Денег вообще ни на что не хватало категорически — и те денежные реки, что шли снизу вверх клановой иерархии, ныне доставаясь ему, на самой вершине казались жалкими пересохшими ручейками. Куда больше можно было получить за помощь кому-нибудь из главной семьи, вечно делящим огромные клановые территории. Или же от соседних ванов, которые смиренно просили оказать влияние на главную семью. Отдельной статьей шли просьбы других старейшин — там, кроме денег, можно было смело просить ответную услугу, если те сами изначально не предлагают достойный обмен.

Так что не только из-за денег Го Юнксу помог спровадить юродивую Го Дейю новому хозяину. Ему пообещали приоткрыть завесу тайны старой ведьмы, след прокола спицей которой не желал заживать на груди.

Сделка на первый и второй взгляд выглядела выгодно и не имела подводных камней — обратившегося к нему старейшину тоже использовали втемную. Главная семья клана что-то крутила со старым долгом, пытаясь заплатить князю Вииду неликвидной кровью, но, отдавая даже дурочку, отравленную бессердечными родственницами, стоит помнить о гневе ее отца и затаенной ненависти матери. Принять на себя удар и первым взять слово о правильности этого шага — довольно опасная роль. Но Го Юнксу осознавал, что это как раз тот случай, что не согласись он — деньги заберет кто-то еще. А тайна старухи в очередной раз пройдет мимо него.

С тайной, надо сказать, не обманули — та стала гораздо ближе. Она явилась к нему сама.

Явилась и до рассвета смачно описывала его тупоумие и ничтожность, жалкие попытки мыслить, оставаясь земляным червем в навозной куче. Подсчитывала количество раз, когда Го Юнксу в детстве роняли башкой о камни. Проходилась по его родовой книге, всякий раз отыскивая там не благородных Го, а помесь бабуина и лающего шакала, безмозглой медузы и… И всякий раз Го Юнксу было желательно согласно моргать ресницами, потому что спица, казалось, уже почти касалась сердца своим острием.

Из-за тупизны некоего старейшины древнему врагу клана досталась гений в ранге «учитель», введенный во все тайны семьи. За одно это она желала ему кое-что отрезать, чтобы ставший тонким голос всякий раз напоминал ему о собственной тупости, когда он решит вновь открыть свой рот.

Пожалуй, он проклинал бы ту ночь, если бы не похороны наутро другого старейшины, что принес ему деньги и обещание тайны за помощь. Говорят, возраст и сердце — да только гроб на погребальном костре был отчего-то закрытый.

Две недели спустя его настойчиво пригласили попутешествовать в Москву — в компании известной ему старухи и пары ее воспитанниц. Рекомендовали придумать те слова, из-за которых некая Го Дейю пожелает вернуться.

Первый вариант с текстом: «Быстро в машину!» был забракован. Говорят — дева горда и злопамятна. И самое страшное — она больше не часть семьи, и может просто взять и уйти.

Но секреты семьи не могут вот так взять и обрести свободу. В этот момент стоит вспомнить, что дева — в ранге «учителя» и многозначительное «официально» от старухи перед произнесением ранга. Значит, нужен кто-то, кто способен заблокировать небо по праву старшинства и силы, чтобы дева не наделала глупостей. Го Юнксу был таковым, как и все старейшины в семье, — не одни только деньги привели его на нынешний пост…

Поэтому за окном и была чужая страна, а в сердце — раздражение.

Хотя последнему больше виною суета с пересадкой с самолета на поезд, едкие запахи свежей краски и какие-то дикие порядки на железной дороге: оставалось полторы сотни километров до Москвы, когда два их вагона отстегнули на станции и деловито стали пристыковывать к товарному составу.

На логичное и раздраженное предложение объясниться, высказанное охраной делегации Го, им продемонстрировали железнодорожную накладную с красными печатями, по которым их действительно должны были прицепить к другому локомотиву. Угрозы страшными карами, поднятый до крика голос и ломаный русский язык не привели ни к чему, потому что у охраны не было другой накладной. Тогда старейшина вышел из поезда сам, написал повеление от руки и припечатал личной печатью. Печать была сине-зеленой, а не красной, на что ему деловито указали. Тут принимали только красные, железнодорожные. Да и вообще их уверили, что нервничать совершенно не нужно — этот состав тоже едет в Москву, на Казанский вокзал.

Ну да, соседство будет не самое лучшее — открытые платформы с бесформенным грузом, накрытым тентом, да и вагона-ресторана нет. Но это ведь всего на пару часов — выяснять и ругаться затянется на гораздо больший срок, поскольку товарняк придется отпустить по графику, а следующий пассажирский надо согласовывать. Тем более в накладной действительно их номера вагонов, а на локомотиве — правильные цифры из нее же. В конце концов, вон там стоят такси… Пока они спорили, позади них прицепили еще пару платформ, и ситуация стала патовой.

Если исключить тот факт, что грузовой состав был обязан пропустить все пассажирские на своем пути, путешествие вышло спокойным, хотя некая провокация чувствовалась, витая в воздухе. Картины пригородов большого города вызвали сдержанный интерес, а ближе к пункту назначения старейшина уже вовсю принялся переодеваться в парадно-боевое облачение. И то ли вместе с ним, то ли само по себе, отчего-то в сердце старика росло напряжение.

Словно действительно ждет его впереди серьезный бой. Или это простая тревожность, нашедшая на него еще после сцепки их вагонов с товарняком, подкрепленная знакомым нарядом? Давно он не дрался, вот и все… Высокое положение обязывает передать войну молодым. Самоуспокоение сработало, но маетное ощущение все равно замерло где-то в предсердии.

На секунду показалась мрачная и бледноватая старуха, уведомив о завершении пути. Только вот перрон Казанского вокзала так и не появился за окном — локомотив уверенно проследовал по ветке севернее, забирая в промзону.

Где и встал, в тупике — позади железобетонная стена с пущенной поверх колючей проволокой; впереди пустырь и убитая тяжелой техникой дорога, вдоль которой стоят бетономешалки; целые горы щебня справа вдоль путей, обшарпанный низкий корпус из кирпича и не работающий по вечернему времени бетонный завод слева.

Серое небо давало достаточно света, чтобы не зажигать фонари на столбах, но вид выходил угрюмый и тревожный.

А еще их ждали — или отслеживали путь. Через короткое время, занятое разговорами в салоне, как теперь быть и каким образом им добираться до пассажирского вокзала, из-за поворота дороги послышался басовитый рокот множества моторов.

Машины вкатывались на площадку перед вагонами неторопливо, перебираясь через ухабы и разрытую до слякоти колею. Один за другим — белые тяжелые внедорожники с гербом вместо номера и наглухо тонированными стеклами. Две машины заперли дорогу справа и слева, перегородив собой. Еще три джипа остались слепить светом фар вагоны, пока кто-то не приказал погасить свет.

— Нам пора, — бесстрастно произнесла неведомо как подкравшаяся старуха, и старейшина направился к выходу из вагона.

Го Юнксу вышагнул под чужое небо, сделал несколько шагов вперед, игнорируя встречающих, повернулся к заходящему солнцу и втянул пыльный и сухой воздух промзоны. Привычно потянулся к небу — и нервы дернуло отзвуком битвы: то ли творимой, то ли которой еще предстоит произойти. Местное небо было неспокойно, оно уже меняло хозяев — совсем недавно. Но сейчас оно не принадлежало никому — словно поднятый вихрем лист, что успокаивался, опадая. Однако вихрь можно поднять и вновь. Старейшина вальяжно повернулся к джипам, отметив за своей спиной ведьму с двумя воспитанницами.