Я посторонился и приглашающим жестом предложил ей ознакомиться с бумагами самостоятельно.

Девушка вошла в комнату, провела рукой по стопке с краю стола и подняла с нее верхний лист бумаги.

— «Уважаемый Иммануил Федорович! Я и моя невеста, Еремеева Ника, выражаем вам искреннюю благодарность за усилия, предпринятые по ее поиску и освобождению. В знак признательности позвольте преподнести вам архивные бумаги, по счастливой случайности оказавшиеся в моих руках. Этот оригинал дарственной, в подлинности которого не приходится сомневаться, подтверждает право собственности Вашего сиятельства на сорок гектаров земли под Дмитровом. Как нам с невестой ведомо, тяжбы за данные земли велись еще вашим прадедом, но не нашли удовлетворения, но ныне…»

— Это что? — обернулась она ко мне.

— Благодарность князю Прозоровскому за помощь в твоем освобождении. Там надо подписать внизу, запечатать и отправить.

— А он помогал? — осторожно уточнила Ника.

— Нет. Даже пальцем не пошевелил, — признал я.

— Тогда зачем?! — возмутилась моя невеста. — Это слишком много для того, кто не сделал ничего!

— Как считаешь, он этого не поймет? — взглянул я на нее чуть устало.

Ника гневно смотрела на меня.

— Какая разница, поймет или нет? Если он тут ни при чем, я не вижу ни малейшего повода это подписывать!

— Разница весьма значительна, — не согласился я в ответ. — У князей гипертрофированное чувство чести. Они нам не помогли, но получат в дар то, от чего будет сложно отказаться.

Я зашел в комнату и стал двигаться вдоль стопок с бумагами.

— Старые секреты, долги, документы на землю, решение загадок, поиск утерянных родственников… — слегка касался я документов. — Каждый получит то, что желали получить еще его предки и завещали найти ему. Это невозможно им продать. За все это скорее убьют, чем посчитают нужным торговаться. Поэтому мы отдаем все это в оплату услуги, которой не было.

— Они решат, что все так и должно быть, — упрямо произнесла Ника, уронив руку с зажатой бумагой. — Они решат, что они князья, а ты неизвестно кто.

Я подошел к ней и обнял со спины.

— Неизвестно кто не может сжечь кремлевскую башню. Стоит признать это, и такие вещи станут делать другие неизвестно кто, а это очень опасно. Им придется объяснить, почему это было позволено мне и запрещено остальным.

— Потому что ты Юсупов?

— Одна из версий. Но она мне не нравится. Мы подскажем им другую причину. — Я подул ей на шею и поцеловал в затылок.

— Скоро твоему деду доложат, и он сделает по-своему.

— Думаю, у нас будет еще день до этого.

— Разве мы успеем за один день?

— Одного дня для такого дела недостаточно, — согласился я, чуть покачиваясь с девушкой в объятиях, — но чтобы завершить начатое пять лет назад — его вполне хватит.

Ника недоверчиво покосилась через плечо.

— Завтра, — успокоил я ее, — я расскажу тебе завтра. — Улыбнувшись, я отпустил ее и отодвинул для нее кресло.

Даже просто подписание десятков бумаг затянулось на пару часов — листы бумаги обязательно следовало прочитать самолично, дабы знать, что именно было подготовлено в дар иным счастливцам из числа самых влиятельных семей империи. Дары готовил не я — все они были результатом бдения моих людей в ИСБ и последствием проработки полученного материала. Вышло весьма неплохо, как мне кажется, — во всяком случае, равнодушным не должен был остаться ни один из получателей конвертов, которые скопом забрали с утра представители фельдъегерской службы.

За окном окончательно замело, но нам гарантировали, что отправления непременно достигнут адресатов в течение первой половины дня.

Мы же с Никой наконец-таки добрались до заслуженного отдыха — в другой комнате была застланная кровать, на плед которой мы забрались не раздеваясь, просто глядя в окно на поздний рассвет.

— Что теперь? — повозившись в моих объятиях, робко произнесла невеста.

Я провел рукой по ее волосам и остановил ладонь на ключице. У меня была версия, чем можно занять время. Но не сегодня и не после всего пережитого.

— Ты будешь спать, а я тебе читать Есенина. — Я дернул рукой край пледа с кровати и запахнул им наши ноги.

— Не надо Есенина… — чуть сонно произнесла девушка, смежив веки. — Лучше сказку.

— Ладно… В далеком царстве, в далеком государстве жила-была принцесса. И за что бы она ни взялась, ничего у нее не получалось. Возьмется мирить друзей — те вдрызг разругаются. Возьмется шить — переломает все иголки. Решит что доброе сделать — выходит так горестно, что лучше бы и не делала ничего.

— Бедняга… — пробормотала Ника.

— Так бы ей и мучиться всю жизнь, если бы не заметил эту особенность мудрый визирь. И рассудил, что определенность, даже такая скверная, может быть великим оружием во благо царства. Посоветовал он принцессе осушать озера и родники вокруг ее дворца, слукавив о зараженной воде, — и стоило принцессе тем заняться, как тряхнуло дворец землетрясение, а из щели в земле забил поток воды такой силы, что годом позже вокруг нового оазиса высился богатый город. Посоветовал визирь принцессе познакомить на балу двух молодых людей из богатых, но нелояльных царю семей — так те через полгода почти вырезали друг друга, кипя от злости и ненависти за полученное на балу оскорбление… Словом, дела у царства заладились, а после того, как визирь открыл тайну отцу принцессы, то стали отправлять ее в гости к соседям — дальним и близким, не забывая нашептывать хорошие советы. Богатело царство, нищали соперники, грустила принцесса, но светлой своею душой все старалась и старалась сделать так, чтобы всем было лучше.

Одного не знал визирь: талант принцессы вовсе не был направлен внутрь ее самой. Он просто ломал любые начинания рядом с хозяйкой, и, покуда она была одна, все было в точности так, как думали посвященные в тайну… Но когда рядом стало так много людей, которые всеми силами хотели, чтобы их царство процветало в мире и спокойствии… истово хотели просто сыто и счастливо жить… как вдруг пришли люди с севера, лихие и горячие, и ныне вместо царства того один песок да пыль.

— А принцесса? — с тревогой уточнила невеста.

— Желала погибнуть со своей страной. Так сильно, что и тут не повезло — была спасена и влюбилась.

— Какая грустная сказка, — потерлась Ника о мою руку, — и печальная судьба.

— Да, — согласно произнес я, погладил ее шею и остановил руку у тревожно бьющейся нитки сонной артерии.

Всего одно нажатие — и бесконечность распахнет объятия, а в мире не станет той, что способна ломать планы. Не станет девчонки, что грустила всякий раз, когда ее ухажеры не приходили на свидания — неожиданно сломанные руки и ноги, случайно проглоченный язык, внезапная аллергия… Не станет дочки, что решила помочь отцу с бизнесом и чуть не довела его до разорения. Не станет бизнес-леди, первый самостоятельный бизнес которой уже под арестом. Не станет медика, выгнанного из больницы с волчьим билетом.

Я убрал руку с артерии и нежно погладил шею той, что стала моей невестой.

— Не бойся, у нас будет добрая сказка. С самым хорошим концом.

Время отпечатывается в вещах. Дело даже не в стиле той или иной эпохи, десятилетия или легкомысленного модного поветрия одного-двух месяцев, по которым легко определить дату изготовления, а в способе производства.

Очки в массивной оправе, примеряемые князем Черниговским перед зеркалом в ванной комнате гостиничного номера, внешне были высокотехнологичной копией тех, которые он бессменно проносил более двух десятилетий. Прежние были тяжелее, произведены по гораздо более вредной технологии и доработаны вручную, а не распечатаны за пару часов. Но прежние остались растоптанными в саже выгоревшей земли под Екатеринбургом.

Князь привык к ним, как и к образу государственного деятеля, создаваемому строгим костюмом, мимикой и парой морщин на лице. Люди хотели видеть надежность, ум, скромность и профессионализм, и специалисты клана некогда создали облик, который максимально соответствовал должности министра внутренних дел. Этому облику можно было доверять, рассчитывать на него и уважать безмерно — как уступят дорогу скромному иноку в серой рясе, идущему босым в паломничество. Но если убийца, примеривший серую хламиду, скроет ожесточение и хищный взгляд глубоким капюшоном, то персоне публичной это помогали делать толстые стекла очков без диоптрий.