Но первым нашелся сам великий князь Роман Глебович, весьма удачно оказавшийся по пути.

— Князь, что происходит?! — чуть не схватил его Черниговский за мундир. — Где император? Я желаю с ним говорить немедленно!

— Успокойтесь, князь… — все же на всякий случай отшагнул от него дядя императора. — Я, право, не знаю, что с вами стряслось, но…

— Будьте любезны, сопроводите меня к императору, — сжал Черниговский губы до двух белых тонких полос.

И две пары ботинок зашагали к внутренним покоям дворца: одна — ступая раздосадованно, делая короткие остановки в попытках разговорить собеседника, а вторая — вышагивая нетерпеливо и раздраженно, легко опережая замешкавшегося сопровождающего и не желая замедляться ни на секунду. Именно таким темпом они подошли к неприметной двери в восточном крыле дворца.

Не размениваясь на стук, Черниговский вошел в просторный кабинет, утопающий в полумраке из-за плотно задернутых штор, с одиноким писчим столом под хрустальной люстрой, и закрыл дверь до того момента, как Роман Глебович попытался в нее просочиться. Ему не нужен был свидетель, потому что душа его желала требовать громко, шумно и вовсе не так, как подобает верному слуге государства. Но вполне достойно того, кто пошел навстречу, выплатил огромные деньги за чужой просчет и был беззастенчиво брошен на растерзание озлобленной своре.

— Кажется, я выполнил свою часть сделки! — загремел голос Черниговского под высоким потолком. — В полной мере! И сделал это в срок! Отчего я заслужил твою немилость на этот раз?!

Император покосился на шумного гостя и отложил в сторону бумагу, которую до того изучал.

— Какая радость, что ты нашел время и зашел ко мне, — спокойным тоном ответил он.

— Там, там! — ткнул пальцем в сторону двери Черниговский. — Три десятка князей, желающих моей смерти! Потому что ты бросил меня! Чему же ты рад, твое величество?! Безумию неведомо что выдумавших князей?!

— Ты же понимаешь, что все можно исправить? — хмыкнул великий князь. — Поэтому ты здесь. А еще ты тут, потому что у меня есть претензии к качеству денег, которыми ты уплатил свой долг.

— Чем тебе не нравятся мои деньги?! Чем мое золото хуже, чем у остальных?! — ярился Черниговский.

— Его источник тебе знаком? — жестко произнес император. — Он мне не нравится.

— Ах, ты про это!.. — осенило князя, переполненного злобой за собственное унижение. — В тебе проснулось чистоплюйство, я смотрю? Деньги от наркотиков тебе не нравятся? Нос воротишь, ты, у которого казна на десять процентов собирается с водки и табака?! Мои деньги тебе казну пачкают?! Или в тебе жалость к людям проснулась, которые сдохнут без потомства? А сколько уродов от твоей спиртяги будет, ты не считаешь по роддомам? Сколько от рака загнутся, твоему величеству интересно?! Вот и мне — плевать! Люди хотят силу, они ее купят — и счастье, что у меня, а не у иностранного посла, который их вербанет на раз-два! Ты же знал, за что я тебе плачу! Я уважаю твое право на долю — так забирай! А раз забрал, то, будь так милостив, вернись со мной в зал и уйми этих бешеных псов!..

Черниговский в наступившей тишине тяжело пытался отдышаться от запальчивой речи. Даже с клубами пара дышал — прохладно тут, оказывается, а он не заметил сразу…

— Я хотел сказать, — задумчиво произнес император, поднимаясь из-за стола, — что золото, которым ты заплатил, фальшивое.

Черниговский недоуменно смотрел на его величество, не совсем осознавая его слова. А потом и вовсе как-то отстраненно удивился, когда в полумраке комнаты начали проглядывать человеческие силуэты — будто засвеченные фотографии людей, проявляющиеся в полный рост. Первый, второй… Десяток… В мундирах и тяжелых шубах, при орденах и с портупеей поверх скромной гимнастерки…

— Что?.. — запнулся Черниговский. — Как — фальшивое?

— Но то, что ты мне чистосердечно рассказал, гораздо интереснее, — повеяло от императора загробным ужасом и ненавистью.

Как и от двух десятков теней прежних императоров, окруживших князя Черниговского.

Князь взвизгнул не своим голосом, подал Силу в перстень на пальце и буквально впрыгнул в ближайшую тень, на мгновение опередив движение призрачных рук, желавших вцепиться ему в горло…

Вывалился он в полумрак гостиничного номера — в собственной комнате, тщательно зашторенной и затененной.

— Князь? — взволнованно окликнул его порученец, поспешно отходя от окна. — Что с вами, князь?! — кинулся он помогать.

— Отстань, — оттолкнул его Черниговский, поднимаясь самостоятельно и одурело потряхивая головой.

Руку тронуло холодком — то перстень, отработав свое через дворцовые защиты, распался в пыль.

— В гостинице все спокойно? — Не удержавшись на давших слабину ногах, Черниговский привалился к стене с ощущением пустоты в голове и бездны вместо живота.

— Внутри — да. Находимся на усиленном режиме, — бодро рапортовали ему. — На улице какое-то шевеление, но Игнат Валентинович сказал, что защиту держит.

Гарантии одного из клановых «виртуозов» успокаивали… Могли бы успокоить… Да, могли бы: например, вчера…

— Что? Что на улице? — глухо произнес князь.

— Там эти восточные люди, в белом и золото́м. Смотрят, не атакуют. Да и вокруг — Москва, — пожал порученец плечами.

Князь закрыл глаза, пытаясь подавить возникший по всему телу тремор.

— Тебе кольцо выдали? На случай неприятностей? — сглотнув, произнес князь.

— Да, господин! Неотлучно с собой ношу. Инструктаж прошел.

— Дай его сюда. Проверю заряд, — закрыл глаза князь и вытянул руку.

— Спасибо, господин! — замешкавшись на секунду, с огромным почтением вручили ему в ладонь перстень.

Черниговский быстро надел его на палец и подал Силу. Чтобы через мгновение вывалиться на мраморные плиты родового дворца в Чернигове.

Родной дом встречал его теплом и не торопился встречать осень. Слышался звук близкого фонтана. Где-то рядом звонко звенел детский смех.

Закрыв голову руками, Черниговский дико и по-звериному взвыл.

Общеизвестно, что самые дурно пахнущие вещи происходят в тени грандиозных событий, к которым приковано все внимание. Вот и сейчас князь Давыдов тайком надевал сапоги на портянки недельной давности за спинами напрягшихся князей, готовых к кровавой свалке.

— Хоть эти не ушли от меня на чужих ногах… — буркнул гусар, натягивая голенища поверх узких форменных брюк-чакчир.

Князья все еще возвышались над столом — почти три десятка обозленных супротив шести. Шестеро, мягко говоря, были тому совершенно не рады, однако продолжали стоять, потому как оставался шанс, что князь Черниговский вернется с императором об руку и рассадит всех по местам. Но вместо того у стены за спиной легонько хлопнул потревоженный воздух, замещая объем пространства внезапно исчезнувшей свиты Черниговских. И вот тогда-то настало время для неловких улыбок, отведенных в сторону взглядов и попытки шестерых рассесться обратно.

— Стоять! — гаркнул Мстиславский.

— Ну что же вы, князь… — примирительно вставил слово князь Долгорукий, тоже стоявший на ногах. — Вина этих господ неочевидна и не доказана.

За что удостоился благодарных взглядов. Ненадолго.

— А пока она не доказана, уместны только обеспечительные меры, — мягко завернул говоривший. — Предлагаю взять имущество этих господ на хранение.

— За что?! — вскинулся Шемякин. — За то, что стояли подле?! Шуйский, не твоего ли внука беззаконно обвиняли в том же?!

— Твой друг обвинял, — тяжелым взглядом смотрел на него князь. — А ты ему потворствовал.

— Я ратовал за справедливое разбирательство! Есть его правда — значит, он прав. Есть твоя правда — так честь тебе и хвала!

— Так заговорил, значит… — хмыкнул Шуйский.

— А нас губить за что? — дрожал губами князь Шемякин. — За незнание? За радение чужой беде и человеколюбие? Люди!!! А не вы ли пожимали руку князю Черниговскому, не вы ли обнимали его часом ранее? — обернулся он к сидящим князьям. — Что теперь, всех губить, кто рядом был?