В общем, все мое отличие от спутника — возраст да отсутствующий бейдж, из-за которого спутник и был ко мне приставлен. Мало ли у кого появятся вопросы. Посторонних тут быть не должно, и пусть все серьезные разговоры будут вестись в залах и альковах дворца, но лестница оставалась стратегическим объектом обороны.

— Оболенский, — шепнули мне, стоило неспешно подняться по лестнице сухонькому старику в тяжелой шубе в сопровождении пятерых зыркающих по сторонам мужчин.

На нас один даже недовольно и весьма подозрительно посмотрел — пришлось ему улыбнуться. Но человек, по всей видимости, оказался неконтактный и далее шел спиной вперед, не спуская с нас глаз.

В остальном же — полное равнодушие от хозяев и их слуг к случайным людям на их пути в главные палаты дворца. Все важное и интересное ждало их там, оттого отвлекаться…

— Князь, вы найдете минуту? — произнес я, стоило князю Черниговскому пройти половину подъема.

Мундиру он не изменил, да и четверо его спутников тоже оказались одеты по форме. Еще одни дозволенные цвета и фасоны в приличном обществе — любые парадные мундиры. Даже в самых фешенебельных салонах примут офицера, без оглядки на его достаток. Разумеется, если тот не станет говорить о коммерции — ради этого, будьте добры, примерьте темно-синее и фальшивую улыбку…

Рядом закашлялся спутник, нервно взглянув на меня и по сторонам — словно решая, куда меня теперь прятать.

— О, Самойлов, — мягким голосом обрадовался мне князь. — Вы тоже тут. Не удивлен, но рад встрече в этот воистину драгоценный для вас день.

— Мы могли бы переговорить, ваше сиятельство? — почтительно указал я вдоль балюстрады.

Переход на нее был тут же, у лестничного пролета, оттого просьба не казалась обременительной.

— Я думаю, не стоит, — смотрел он на меня с довольной, сытой улыбкой.

— У меня есть к вам выгодное предложение, — был я настойчив, игнорируя посеревшего и нервничающего охранника.

Потому что приставать к князю — обычно к неприятностям, а ему за меня отвечать перед принцессой.

— Если оно действительно выгодное, — задумался он на мгновение и решил ненадолго сменить маршрут.

— Что вы хотели, Самойлов? — Отослав охранника, князь встал подле меня.

— Я желал бы обменяться телефонами, — протянул я ему свою визитку. Белую карточку без имени, с одним лишь номером. — Понимаю, что сейчас вы стеснены временем, а вопрос очень серьезный. — Я держал у его груди прямоугольник картона, который князь и не подумал взять.

Даже руки словно не нарочно заложил за спину, сцепив в ладонях, и смотрел поверх моих рук.

— Не сомневаюсь, молодой человек. Но, думаю, вам придется поискать мой телефон самостоятельно. — Его глаза смотрели чуть маслянисто, а в голосе слышалась хищная бодрость. — Быть может, у вас даже получится. Быть может, я даже захочу с вами говорить. Если до этого с вами не проведет беседу палач.

— Ваше сиятельство…

— Хотя, пожалуй, я возьму, — сделал он жест свитскому, и тот бесцеремонно выдернул прямоугольник из моей руки. — Когда вы осозна́ете, что стоите дешевле наших договоренностей с князем Юсуповым, я хотел бы услышать в вашем голосе… искреннее сожаление?.. желание искупить?.. — со смаком и довольством подыскивал он слова. — Хотя нет. Я хочу услышать покорность. И тогда ваши дела, может быть, наладятся вновь. Кто знает?

— Ваше сиятельство, — терпеливо переждал я его тираду, — когда придет миг, в который вас бросят и предадут все, на кого вы рассчитывали, позвоните мне.

Князь звучно рассмеялся.

— Когда станет так скверно, что исчезнут все шансы, знайте — у вас есть верный сторонник, готовый вас спасти, — продолжал я.

— Ты убил моего сына! — Теперь он смотрел откровенно зло. — О чем ты, демон побери, вообще говоришь?!

— Он похитил мою жену, — пожал я плечами, — за это был убит. Я не обвиняю вас в грехах сына и самозащите. Я даже готов забыть недоразумение прошлой ночи, если всех людей вернут, а убытки покроют.

— Ты их живыми не увидишь!

— Тогда цена помощи возрастет.

— Какая вопиющая наглость!.. Быть в отчаянном положении и еще требовать с меня деньги… — заиграл Черниговский желваками.

— Всего-то и заберу у вас всех этих предателей, которые так сильно вас подвели. Вам они будут все равно не нужны.

— Мальчишка, — рассмеялся он чуть нервно. — Ты кем себя возомнил?

— А вы всерьез считаете, что они будут помогать вам не из страха перед компроматом, который у вас есть? — приподнял я бровь.

— Это политика, мальчишка. И ты в ней жертва.

— Но вы же не считаете, что страх перед вашим компроматом — самый сильный? — смотрел я на князя прямо. — Готовы поклясться самому себе, что не найдется чего-то более жуткого?

— Тогда, малыш, — облизал он губы, — они не станут служить и тебе. И ты с этим компроматом тоже сдохнешь.

— О, я научу их бояться по-настоящему, — ощерился я радушной улыбкой. — Мне главное — с чего-то начать беседу.

— Разорви визитку, — скомандовал он референту, резко от меня отворачиваясь.

— Вы ведь запомнили номер, — негромким эхом отозвался я.

И звук моего голоса отразился от стен древней постройки, наполняющейся с каждым новым гостем властью и величием.

Компонентами настолько редкими, что кому-то придется их лишиться, чтобы другой мог приобрести.

Все оттенки алого, от сверкания агата до темно-багровой пелены, были там, где на небосводе пряталось зенитное солнце. Цвета размывались диким ветром по подбрюшью небес до фиолетово-синего, выцветая в темно-серой дымке гонимых с запада на восток облаков. И СМС со штормовым предупреждением, спешно рассылаемые по номерам, уже были констатацией факта.

Природа испытывала на себе волю князей, собравшихся в едином месте, и закономерно сходила с ума, как музыка от инструмента, на котором решили сыграть одновременно семь десятков пар рук.

Никто из собравшихся в Кремле не призывал стихию осознанно, но сложно удержаться от прикосновения к основе своей мощи. Хотя бы почувствовать, что она рядом с тобой, доступна и отзывчива, и, может быть, призвана, если слова кончатся, а противоречия — нет.

Поэтому сходил с ума ветер; накатывал жар от пытавшегося прорваться сквозь плотную пелену солнца; словно в нетерпении подрагивала земля и застревал во рту вязкий влажный воздух. И даже привычные цвета с оттенками чудили, перебираясь по спектру выше и ниже. Слишком много воли и власти в одном месте.

— Сделал все, что пожелал? — словно констатировала принцесса, разглядывая причуды окружающего мира сквозь бронированное стекло лимузина.

О факте нашей беседы с князем ей уже дисциплинированно доложил охранник, не скрывая оттенков и настроений диалога, — слова остались вне его доступа, но лица и движения не скрыть.

— Поехали в часовню? — разглядывал я пролетающие мимо улицы и кварталы столицы.

— Зачем? — насторожилась она.

— Дадим друг другу клятвы верности, как полагается супругам.

— Вот так просто заедем? — заерзала принцесса, примешивая к тону оттенки недовольства и обиды. — Без сватов, гостей и торжества?

Я дипломатично отмолчался, не акцентируя внимание на состоявшемся штампе в ее паспорте. Как и на том, что никакими обязательствами он не обременялся — даже расплывчатыми, неточными и скользкими, что произносятся на брачных церемониях: молодыми — восторженно, а пожившими — с изрядным цинизмом. Хотя клятвы могли быть и очень строгими, но это ведь мера доверия между любимыми. Как можно требовать угрозой?..

— Полагала, ты останешься там. Перстней у тебя достаточно, чтобы быть услышанным и требовать. Мы бы тебя поддержали.

— Сами прибегут.

— Слишком опрометчиво.

— Вы же прибежали.

Принцесса промолчала.

Хотя искренние ее чувства отразились в резко отъехавшем лимузине, стоило мне выйти у своей высотки. Машины сопровождения даром что не окатили водой из луж.

Мелочно, чтобы обидеть. Но достаточно эмоционально, чтобы подчеркнуть недовольство.